Олеся Литвинова - Шетти

– Мне не нужен… О чём вы говорите? Отпусти меня.

Но она торопится в тускло освещённые, просторные апартаменты дальше по коридору, и Джимми с усмешкой ведёт меня за ней. Впереди звучит жужжащая музыка и смех. Мне хочется кричать.

– Поздно пятиться, Скофилд. И ты не без греха, я знаю.

– Замолчи. – Я представляю свой липкий пол. Я вспоминаю: всего лишь три раза по десять таблеток.

– Слишком много думаешь и тормозишь, а надо отдаться моменту.

– Лиза, солнышко, чуть-чуть ровнее. – Голос Грейс звучит ласково и почти грубо.

– Это же не казнь, а просто невинное маленькое развлечение.

Мы заходим, и передо мной встаёт картина: на глянцевом ламинате, в тревожно-красноватом свете, словно по линейке, бедром к бедру, стоят проститутки. То есть эскорт-модели. Девушек восемь или десять. Каждая смотрит на меня во все глаза, каждая одета как Бренди Александр. У меня захватывает дух, а в опустевшей голове вертится только одно слово: вещи. Грейс с минуту строит их рядом, подобно фарфоровым фигуркам на камине, затем умолкает и отходит в сторону, приглашая нас с Джимми осмотреться. Это и есть «парад»? Я замираю на месте, уставившись на девушек. Целый взвод, целый готовый каталог в журнале – как вам это понравится? Целый ад на земле.

Чтобы не смотреть, не смотреть, не смотреть, я киваю на группу девушек у бара:

– А те?

– Я поставила перед вами только рабочих, – отвечает Грейс, складывая руки на груди.

– Что это значит?

– Те чистые, плюс уже заняты. – Она оглядывается тоже. Действительно, почти каждая сидит или у столика, или у стойки и развлекает разговорами какую-нибудь усатую головку. – Чистым платят за сопровождение и общение. А эти девушки рабочие, потому что оказывают больше услуг.

– Значит, мало кто прочёл мелкий шрифт, – бормочу я.

Кто-то из девочек фыркает, и я вздрагиваю, удивившись, что они меня услышали. Джимми сжимает челюсть, бросая неловкий взгляд на Грейс, но та продолжает улыбаться.

Ты – член в костюме , сказал мне Джимми в лифте, всего три слова, и ради тебя они готовы на всё.

– У нас всё прозрачно, – отвечает она.

Я снова кошусь на фигурки. Одни смотрят на меня с интересом, другие – с презрением.

– Рабочие девушки могут с нами говорить?

– Конечно.

– О-кей, – говорю я, пятясь и пятясь. – Хорошо.

Джимми останавливает меня и шепчет, улыбаясь бледной улыбкой:

– Куда?..

– В бар.

– Повремени, ну посмотри на них, неужели самому неинтересно?

– Нет.

– Только не уходи, истеричка, останься хотя бы на полчаса, ладно?

– Я буду в баре.

Он морщится и кивает.

Я отхожу с колотящимся сердцем и не унимающейся дрожью в руках. Ужасное потакание всему худшему, что только может встретиться внутри человека, – устраивать «парад» из живых девушек. Теперь мне кажется, что я совершенно трезв.

Неужели он не чувствует, что фигурки – в шаге от ненависти ко всему мужскому роду? Неужели искусственное заигрывание может приносить удовольствие?

Я сажусь на барный стул шумнее, чем хотел. Я стараюсь не смотреть ни за стойку, ни по сторонам; вокруг становится очень тихо. Все любуются Лукасом Скофилдом, который пришёл сюда за выпивкой, а теперь разглядывает свою обутую ногу.

Надо отдаться моменту.

Я приподнимаю взгляд, поворачивая голову в сторону Джимми и фигурок. Он – актёр, странствующий философ с золотыми карманами и искушенный мудак. Я наблюдаю, как он прохаживается перед девушками, заговаривая с каждой. У них крайне удачная позиция, и если, например, та разодетая во что-то восточное рыжая сейчас придётся коленом Джимми по яйцам, то удар выйдет отменный. Никто не будет этого ожидать. Сквозь шум музыки до меня доносится чьё-то смеющееся: «Дорого, папочка», и это рыжая говорит моему лучшему другу.

Вы подыгрываете – и потому он играет.

Ухоженные, сладкие, задумчивые, это верх изящества и журнальная мечта; каждую из них я мог бы по отдельности встретить в своём офисе, больнице или пекарне и не обратить никакого внимания, но теперь вижу их тут, всех вместе, вижу, как Джимми ходит и разглядывает их. Многие ли вымораживаются, подобно ему, или всем достаточно окинуть девушек взглядом, чтобы определиться? И сколько нужно брать, чтобы не переборщить? На одного – сколько? – две, три? Джимми опытен, а кто подскажет новичкам?

Я ужасен.

Он ужасен.

Мой лучший друг меняет фигурку за фигуркой и уже болтает с парой блондинок. Они улыбаются и, может быть, пойдут в придачу к уже заказанной. Забери – распишись.

Я привстаю, чтобы выйти вон, но бармен за стойкой спрашивает меня:

– Хотите чего-нибудь особенного, сэр?

– Например? – Я ненавижу то, что оседаю.

– Могу предложить мескаль с ананасом и имбирной настойкой. – Он натирает стакан белым полотенцем. – Отличный спрос.

– С имбирной настойкой?

– Или ром с гренадином… Или джин с шартрезом и пряностями… Или…

Бармен ставит стакан на стойку, а я с отвращением чувствую, что у меня пересыхает в горле, и тянусь во внутренний карман к бумажнику, чтобы бросить: «Ром», но не успеваю даже пошевелиться. Рядом раздаётся чей-то вздох, и меня окутывает стойкий аромат, отдающий не то лимоном, не то яблоком.

– Я советую взять мескаль. – Голос плюшевый, мягкий, игривый как котёнок.

Кто?

Я бросаю взгляд в сторону и встречаюсь с двумя любопытными горящими глазами. Справа от меня сидит девушка, заключённая в голубой шёлк; вьющиеся волосы едва достигают плеч.

– Добрый вечер, – произносит она, заметив, что я потерялся. Её улыбка – лукавая, но добрая, невымученная.

– Привет. – Почему-то мой голос звучит пошло и некрасиво. Я блуждаю взглядом по её телу, стараясь за что-нибудь зацепиться, а она продолжает смотреть прямо и внимательно. – Мескаль?

– Да. Если вам интересно, меня зовут Шетти.

Я знаю, что это такое. Они садятся, заводят разговор и разводят мужчин на выпивку, а выручку делят с барменом, который не добавляет в их коктейли водку. Я читал и знаю всё на свете, но Шетти смотрит на меня так просто, что всё вокруг кажется правдой и неправдой одновременно, и я, разволновавшись, говорю:

– И это твоё настоящее имя?

– Это моё лучшее имя, мистер.

– А что, есть ещё?

– Я их забыла.

Это звучит отвратительно, это – диалог в любовном романе, пародия на знакомство, но ниоткуда возникшая Шетти произносит эти слова как серьёзное, честное признание, как настоящий приговор себе. Мне хватает сил только улыбнуться:

– Это интересно.

Проходит напряжённая секунда, и на моих ушах шелестит смешок.

– Лукас!

На плечо опускается ладонь.

Мой лучший друг пришёл меня проведать. Рядом с ним – две блондинки, очаровательные и веселящиеся.

– Тоже нашёл кого-то? – с усмешкой спрашивает Джимми, наклоняясь ко мне.