Олеся Литвинова - Шетти

– Лу!

– Что?

– Тише, – бормочет она, гладя мои плечи. – Не кричи. Всё нормально.

– Ну да! – Я почти кричу. – «Всё нормально»? А кто я теперь, по-твоему? Голубой, да? Голубой?

Она кусает щёки и молчит.

– Тебе надо домой.

– Давно надо! – шиплю я, с досадой глядя на неё. – Я и сам знаю, что надо, и сам собирался, но только ты стоишь, спрашиваешь и не д…

Я не договариваю, потому что Эшли вдруг припечатывается к моим губам своими, да так резво, что мы оба едва не звеним зубами. Секунды две я стою обездвиженный, а затем, когда она принимается шуршать ширинкой моих штанов, с криком её отталкиваю.

– Да что с тобой?!

Она в страхе прижимает пальцы к губам и шепчет:

– Лу, я люблю тебя.

– Нет, Эш, это ты зря, – бросаю я, с отвращением и волнением вытирая губы. – Чёрт тебя дери, Эшли. Чёрт. Чёрт.

Да, она даже не старалась понять.

Глупая Эшли. Бедная Эшли.

В моей голове снова всплывает наш «поцелуй», и меня передёргивает.

Не отдался моменту.

Тело окутывает жидкая, противная усталость. Мне хочется навсегда уснуть на твёрдом вонючем сиденье такси, и чтобы спокойное лицо чёрной женщины за рулём везло меня вперёд, всё дальше вперёд, по вонючим улицам, а затем всё дальше, дальше от вонючего города, и чтобы не было больше ни Джимми, ни Стоукс, ни Эшли, ни проституток, а было только глубокое, тихое, нежное, ласковое «ничего»… Иногда мне кажется, что «ничего» – это гораздо лучше, чем «всё» или вообще чем «что-то» или «кто-то». Никогда не знаешь, кто этот «кто-то». Никогда не знаешь, когда тебя обманут.

– Эй, мистер…

– Я не мистер.

Спокойные чёрные глаза скучно меня оглядывают и вздыхают.

– Ты и не представился, чувак. Приехали, плати.

Я поднимаю голову, в растерянности оглядываюсь и улыбаюсь. Такая дряхлая, дрянная машинка посреди дорогих квартирных комплексов и широких светящихся окон. Если бы у машин были швейцары, они бы прогнали эту бурчащую мотором старушку в шею и были бы правы. Ей здесь не место, и уж тем более здесь не место мне, поэтому я впиваюсь глазами в вонючую дверь и заношу серую ногу на тротуар.

Я ухожу, ухожу, я должен уйти…

– Куда ты пошёл, мистер?

Пауза.

– Ты должен мне заплатить, даже если ты пьяный в задницу.

Помолчав, я оставляю на вонючем запятнанном сиденье случайную купюру, бью дверью и ухожу домой. Забыться, уснуть, спрятаться.

Нет, конечно, забытьё и сон – разные вещи. Я как будто давно уже не сплю, а только забываюсь. Улёгшись далеко за полночь, встаю очень рано и долго лежу в постели, молча глядя в тусклый потолок. Осенью и зимой особенно невыносимо – ни солнца, ни света, ни тепла, лишь ледяная темень. Когда так происходит, реальность с забытьём путаются.

Но этим утром мои глаза раскрываются совершенно чётко под тихий ропот будильника. Восемь? Конечно, восемь.

Домой Лу вернулся в тихой истерике и потому не заметил, как столько проспал. Я приподнимаюсь, и что-то с болезненной силой сжимается внутри меня, и тоскливая пыль, осевшая на душе за ночь, взлетает ввысь от торопливого движения. Мне вспоминается второй ночной сон; сначала смутно, потом всё смелее перед моими глазами вырисовывается нечто жуткое, серое, совсем недавно меня напугавшее.

Я помню, что засыпал с клокочущим раздражением в сердце, однако, забывшись, ощущаю лишь спокойствие. Кажется, будто из души пропало всё, что прежде мутило и смущало её, и осталась лишь чистая, юная, покойная пустота.

Я стою в полумраке.

Я чувствую вокруг твёрдые предметы: дерево. Дерево, скамья. Множество скамей. Спинки, спинки, спинки. Цветное стекло. Темень. Окна нет. Я опускаю глаза на холодный деревянный пол и вижу, как сквозь доски тянется тонкий луч света. Он указывает, зовя, и я слежу за ним: он плывёт и достигает черного мешка. Но это не мешок, а полы сутаны.

Луч широко растягивается и вспыхивает ярким светом.

Действительно, сутана, всё сутана, а священника нет. Ни рук, ни лица, лишь очертание тела: голова скрыта подобием капюшона, жёсткий воротничок почти беспомощно болтается во тьме. Сутана молчит, стоя передо мной, я вижу, что она легко качается в воздухе. Полы – чуть влево, полы – чуть вправо.

Моя очищенная пустота срывается в обрыв.

Мне страшно.

Что же ты висишь? Что молчишь?

У меня дрожат руки, мне хочется схватиться за деревянную спинку позади, но тело не повинуется, заворожённо стоя перед чёрным молчаливым одеянием. Ожидание становится невыносимым; у меня получается дёрнуться в сторону, и мельком глаза я вижу, что сутана дёргается тоже.

– Спидозная собака ты, Скофилд!

кто это сказал кто это сказал

Падаю в пропасть, как Алиса, и слышу, как кричит девичий голос. Откуда он мне знаком?

Перед глазами мелькают цветастые обои, красные, белые, жёлтые, зеленые, пёстрые-пёстрые, плывут рыбы… рыбы рыбы рыбы трава и ПЛОТВА, плотва, которую я ловил с отцом на озере Пирс, когда мне было пятнадцать или восемьдесят семь, не помню, не помню… Красноперая плотва! Такой не бывает, а она всё плывёт передо мной.

Пёстрый, быстрый поток закручивается, закручивается и…

Я смотрю, как ледяная вода, закручиваясь и закручиваясь, исчезает в сливной дыре. Подставляю ладонь под воду – холодно – и на душе так же. Я ненавижу кошмары, потому что каждый мне кажется вещим.

Издательство распахивает двери, и я вплываю в него с липким ощущением, будто нынешний день с сожалением погладит меня по голове. Я не могу объяснить этого и задумчиво скольжу по холодному полу, здороваясь направо и налево. Благодушное отстранение. Оно не вяжется с тем, что я перепугался во сне до смерти, но странная полууверенность сжимает мне сердце и заставляет его чуточку улыбнуться.

Я даже окидываю Келли ласковым взглядом. Келли – моя помощница, девушка очень красивая, но навязчивая, слезливая и шумная. Когда она впервые ко мне прибежала, я ужаснулся тому, сколько суеты человек может внести в отдел одним своим появлением, а приглядевшись, пожал плечами и взял на полную ставку. Теперь держу её поближе и хорошо плачу за невообразимую расторопность, честность и отличную память, порой искренне сердясь, но не слишком: Келли – маленький маячок в мире бесконечных совещаний и дедлайнов, и лишь благодаря ей я всегда с точностью знаю, на кого и почему мне сейчас следует орать. Сейчас же, задержав на ней подобревший взгляд, я попадаю в зону риска, и она встаёт и несётся ко мне со своим жирным ежедневником, снова едва не плача:

– Доброе утро! Доброе утро, сэр!

– Доброе. Что-нибудь опять случилось?

– Как спалось? Да, это кошмар, – щебечет она, переводя дух, – мисс Стоукс вас не застала, но просила вам сказать и так посмотрела, ну, что я вообще, вообще не могла, хотя должна была, и вот… Вы пойдёте? Вы представляете, что ей от вас надо? Чтобы самой вызывать так, как вы думаете?