Олеся Литвинова - Шетти

– Девушка здесь сидела.

– Так и не скажешь по твоему перепуганному лицу, что ты любитель экзотики, киса.

Теперь он смеётся, а я вглядываюсь в свою собеседницу и вижу, что она бросает взгляд на Джимми, и в нём – кристальное раздражение. Я спрашиваю:

– Какая экзотика, идиот?

– Будь у твоей соседки платье поуже, ты бы уже догадался.

Его слова заставляют смутиться как блондинок, так и Шетти, но Джимми этого не замечает. Я кривлю губы, а он хохочет, глядя на меня во все глаза:

– Лукас! Ты не понял? И я бы не понял, не скажи они мне! Нет, твоё поведение позволительно – на кой чёрт тебе сдался «парад», если у бара всегда сидит кто-то оригинальнее? Потянуло, скажи? Инстинктивно потянуло? Куда им до транса, да?

Транса?

братец

– Ты чёртов парень? – шёпотом спрашиваю я у Шетти.

Джимми не сдерживается.

Он смеётся и плачет во весь голос и с трудом опирается на стойку, обращая на нас всеобщее внимание; замирает даже музыка. Бармен смотрит без особого интереса, но вскинув брови. Отовсюду вертятся заинтересованные головы. Я не хочу, но мельком глаза вижу, как к нам поворачивается Грейс, и мне кажется, что она превратилась в чёрное чудовище.

Блондинки, поначалу радостные, хмурятся. На их лицах нечто вроде сожаления.

– Нет, сэр, я девушка, – спокойно отвечает Шетти, с ужасной тоской глядя на Джимми, который не может остановиться:

– Конечно, ты девушка… Прости, дружище… Инстинкты? Ты говорил – не пойду! Молодец! Конечно, она – тоже девушка!

Шетти – транс? Девушка? Парень? Обман?

Джимми смеётся.

Заставьте его замолчать. Заставьте его замолчать.

Позор.

Я – член в костюме. Я – позор.

скофилд я видел спидозную собаку своими глазами и она была похожа на те-бя…

дорогой братец ЭТО проблема

Шетти встаёт и уходит.

– Лукас!

кто нибудь заставьте его замолчать

С ленивой злобой льётся ледяной дождь; тучи – послушные – заволокли всё небо, не оставив чикагской луне ни шанса.

Такси везёт меня прочь. Я стараюсь не смотреть на бородатое отражение водителя в зеркале, а он с подозрением пялится, потому что я дёргаюсь как паралитик с того момента, как уселся. Должно быть, он думает, что я дрочу на светофоры или на него. Не волнуйся, (мистер) , не в моём ты вкусе, ведь я недавно сам себе доказал, что люблю кое-кого нежнее.

я не могу

Меня душит ощущение, подобное стыду обмочившегося у всех на виду. Не знаю, на кого я теперь злюсь больше: на себя, поддавшегося слабости, пошедшего на поводу у Джимми, или на него самого, завлекшего меня в гадюшник. Беспокойные, обиженные глаза Шетти то и дело всплывают в моём воображении.

Член в костюме спутал её с девушкой и почти увлёкся.

мистер

Видимость спокойствия, добытая мною с титаническим трудом, разбивается вдребезги, и я взрываюсь, взрываюсь и изо всех сил держусь, чтобы не вдарить ногой по сиденью.

МИСТЕР

Хуже всего то, что я не один из тех выскочек, которые болтают направо и налево о том, что им наплевать на чужое мнение. Мне не наплевать, хотя я постоянно, всю жизнь пытаюсь убедить себя в обратном. Но легче взглянуть правде в глаза – разве мне наплевать? Разве может быть наплевать человеку, побагровевшему до самых ресниц и сбежавшему из борделя под хохот Джимми?

Нет.

Хоть бей себя в грудь, хоть жги сердце изнутри, это не изменит однозначного факта: меня невероятно волнует, что обо мне подумает Грейс или ублюдок Джимми, что подумает каждая съёмная фигурка, каждая брюнетка или разодетая рыжая, – это всё имеет грёбаное невыносимое значение. Сейчас все они думают, что мне понравилась Шетти.

У меня горит лицо; пальцы сами собой сжимаются в кулаки и разжимаются обратно. Если Джимми примется размазывать по издательству сплетни… Тогда придётся донести Стоукс. Лужа за лужу.

Линда, он на работе только лезет девчонкам-художницам под юбку и пьёт кофе; лезет, когда пьёт, и пьёт, когда лезет.

Сипит телефон. Я смотрю на всплывшее сообщение и с минуту не могу понять ни слова.

Лу, привет, как ты? Тебя давно не было, Фрэнки скучает. Не приедешь?

Конечно, Эшли. Я так и знал, я так и знал. В самое подходящее на свете время. В самой тупой манере прикрываться ребёнком. Я печатаю: « О-кей ». Я думаю: надо купить что-нибудь для мелкого. Через мгновение на место осмысленного огонька встаёт Джимми, и не ударить себя по голове стоит мне великого усилия.

С полным пакетом еды я возвращаюсь к озолотившемуся за ожидание водителю. Конечно, после бара – после борделя – в десятом часу – дорога только в магазин за яблочным соком. Мой алкогольный вид сходит на нет, и таксистская морда глядит гораздо мягче.

– Куда дальше, сэр?

Я бормочу адрес, усаживаясь и складываясь.

– На юг, значит?

Я повторяю.

– Вы там живёте?

Из меня вырывается выдох. Какое тебе дело? Какое тебе дело? Может быть, живу. Может быть, я украл этот костюм, украл обувь и часы от «Тюдоров», а деньги на еду одолжил у одинокой старухи. Может быть, я не тот, кем кажусь.

– Не я, но мой друг.

– А, – улыбка, – понятно.

Я хочу заплатить, чтобы он никогда не улыбался.

Я наведываюсь к Эшли впервые за последние три недели, и я не знаю, что чувствую на этот счёт.

Я люблю её сына: Фрэнки пять, и он растёт на удивление смышлёным и самостоятельным парнем. Я говорю «на удивление», потому что ему не в кого; Эшли – неглупый и чуткий человек, но добилась бы гораздо большего, занимаясь чем-то помимо рыданий в подушку по ночам и жалоб мне на жизнь. Ей удалось вырастить в мальчишке лучшие качества без толкового образца, и это навсегда останется для меня загадкой.

Однажды мне пришлось стать свидетелем ужасного инцидента: ещё трёхлетний, Фрэнки, пытаясь дотянуться до рыжей спины старика Роджера, грохнулся вместе со стулом на пол. Треск. Испуг. Мы с Эшли переглянулись и замерли, ожидая истерики, но парень просто вздохнул, встал и потопал за испуганным котом в гостиную. Я улыбаюсь, вспоминая его недовольное, но полное решимости лицо. Он не воспринял своё падение как катастрофу, хотя ему было больно и заплакать при взрослых оказалось бы выгодно. У него была важная цель, и он пошлёпал дальше.

Тогда я снова посмотрел на Эшли, но в глазах её увидел не гордость, а одно тупое беспокойство. Она встала и пошла за сыном, причитая. Слова «нам есть чему у него поучиться», уже готовые сорваться с моих губ, так на них и замёрзли. В глубине души я боюсь за Фрэнки; но ещё больше я тревожусь о его матери.

Эшли – бывшая лучшая подруга моей сестры.

что мы забыли в моих снах Лилиан?

Они обе родились в Рокфорде и дружили с начальной школы. Скромная девочка и девочка-ураган. В двадцать Эшли вышла замуж и уехала в Чикаго, а Лилиан осталась дома. Когда наркотики перестали быть для сестры баловством, начались скандалы, но Эшли, как и прежде, приезжала к нам на праздники. Я видел и помнил её. Мы не разговаривали. В день, когда Лилиан упала с крыши и разбилась насмерть, мы оба походили скорее на привидения, чем на людей. Похороны нас сблизили: я злился на мать, для которой пристойность церемонии оказалась важнее дочери, но сошёлся со странноватой девушкой, когда-то очень дорогой моей сестре; сначала мы сдержанно-угрюмо беседовали, подливая друг другу и вспоминая всё подряд, а в конце того дня она рыдала мне в мокрую рубашку, пьяная. Плакала и повторяла, что не может поверить.