Дебора Лаптон - Жирные

Люди, которые позволяют себе растолстеть, описываются как «распустившиеся», т.е. утратившие контроль над собственным телом, ослабившие вожжи самодисциплины [Hartley, 2001]. Таким образом, тучная плоть считается не только отвратительной в своих физических проявлениях телесного избытка и отсутствия герметичности (containment), но и свидетельствующей о неполноценности личности ее обладателя. Расхожее утверждение, что «внутри каждого тучного человека находится худой, пытающийся выбраться наружу», подразумевает, что тучная плоть – это темница для «подлинного» субъекта внутри. Тучная плоть – «ненастоящая», это своего рода личина, за которой скрывается истинное Я. Тучные тела – это Другой по отношению к удерживающемуся в рамках, дисциплинированному Я. Даже сами тучные люди часто определяют свое тело как Другого по отношению к их «истинному» Я; а для худых людей тучные – тот Другой, которым они очень боятся стать. Люди, не считающие себя тучными, часто выражают жалость и печаль по поводу тяжелой, как им кажется, участи тучных людей. Тучных людей принято считать несчастными, презирающими себя, одинокими, всеми отвергнутыми и стигматизированными [Norman, Rail, 2016].

В предыдущей главе я говорила о педагогике отвращения – этически сомнительном методе убеждения, который часто используется в кампаниях по борьбе с ожирением. Ряд исследователей, изучающих феномен отвращения в развитых обществах, таких как США и другие страны Северного полушария, указывают на связь отвратительного с чем-то нечеловеческим (анималистическим), а также с экстремальными проявлениями человеческого тела (мертвое, очень больное или каким-то образом поврежденное). «Отвращение, связанное с напоминанием о животности» – это переживание, возникающее, когда что-то напоминает нам о животной, плотской реальности, скрывающейся под тонким слоем цивилизации, сталкивающей нас с идеей нашей собственной телесности, уязвимости и неизбежного распада старения и смерти [Rozin, Fallon, 1987; Haidt et al., 1997; McGinn, 2011]. Подобное отвращение распространяется на продукты человеческого тела и связано с разрывом «телесной оболочки» [Haidt et al., 1997] – ранами, видом внутренних органов, кровью, рвотой, испражнениями, видом трупа и т.п. Подоплека у такого типа отвращения – символическая и философская, связанная с утратой рационального контроля над телом, его «разгерметизацией», с отрицанием картезианской дуальности разума и тела, которая утверждает превосходство человека над остальными животными [Ibid.]. Это имеет непосредственное отношение к педагогике отвращения, задействованной в здравоохранительных кампаниях, о чем свидетельствуют уже обсуждавшиеся нами рекламные примеры, в которых активно фигурировали кровоточащие, гангренозные, ампутированные или пораженные болезнью органы.

Ряд теоретиков также упоминают то, что я называю «лиминальным отвращением»: отвращение, вызываемое нарушением или смешением культурных границ [Douglas, 1969; Дуглас, 2000; Kristeva, 1982; Кристева, 2003; Miller, 1997]. Лиминальное отвращение пересекается в определенных аспектах с «напоминанием о животности», но между ними есть и отличия. Лиминальное отвращение может вызываться органическими промежуточными субстанциями: нечто вязкое, сочащееся, склизкое. Подобное вещество нельзя четко классифицировать в соответствии с бинарными оппозициями – внутри/снаружи, твердое/жидкое, жизнь/смерть, – и поэтому оно провоцирует тревогу, дискомфорт и отвращение. Такой тип отвращения также можно встретить в рекламных роликах здравоохранительных кампаний, например, на это направлен образ вязкого жира в кампании «LiveLighter» и нью-йоркских кампаниях против газированных напитков. Однако лиминальное отвращение может быть связано не только с органической субстанцией. Согласно хорошо известным работам Мэри Дуглас [Дуглас, 2000; Douglas, 1969] о чистоте и опасности, всякий аномальный феномен, в том числе конкретные люди и социальные группы, может расцениваться как нечистый, заразный и отвратительный внутри космологической системы с четко простроенными принципами осмысления мира и взаимодействия с ним. К явлениям, которые считаются аномалиями, относятся с отвращением, потому что они угрожают общественному порядку и принципам общественного управления.

Это ставит вопрос о моральном и политическом использовании отвращения. Некоторые исследователи утверждают, что отвращение может использоваться как способ различения между Я и Другим, ведущий к поощрению предрассудков, а также к маргинализации исключенных групп и ущербу для их человеческого достоинства [Nussbaum, 2004; Taylor, 2007; de Melo-Martín, Salles, 2011; Tyler, 2013]. Подобное «нравственное отвращение» может истолковываться как реакция, изначально основанная на представлениях о правильном социальном поведении. Отвращение часто сопровождается гневом и презрением к тем, кто расценивается как «отвратительный». Практики, считающиеся безнравственными с точки зрения общепринятых норм поведения в определенном социально-культурном контексте, могут вызывать отвращение даже в том случае, если нет непосредственной связи с чем-то материальным. Это проявляется в суждениях, приписывающих «правильность» одним социальным группам и «неправильность» другим на основе не угрозы биологического заражения, а оценки моральных качеств и социального статуса [Miller, 1997; Nussbaum, 2004; Shimp, Stuart, 2004; Deigh, 2006; Durham, 2011; McGinn, 2011; Tyler, 2013].

Моральное отвращение тесно связано и с напоминанием о животности, и с лиминальным отвращением, особенно в том, как оно выражается по отношению к угрозе здоровью. Индивиды и социальные группы, которые воспринимаются как похожие на животных из-за отсутствия контроля над своим телом или как выпадающие за культурные границы (не соблюдают необходимые правила гигиены и поэтому заболевают, нанося вред своему телу), часто вызывают реакцию морального отвращения. Нуссбаум [Nussbaum, 2004], говоря о том, как отвращение и стыд используются в правовой сфере, утверждает, что отвращение иррационально, поскольку оно является проекцией наших страхов и тревоги по поводу физического распада и смерти на определенных индивидов и социальные группы – социально маргинализированных и стигматизированных людей. Вместо того чтобы попытаться помочь им изменить их неблагоприятное социальное положение, мы воспринимаем их как отвратительных низших существ. Мы отворачиваемся от них, считая, что они не совсем люди. Таким образом, отвращение оказывается угрозой достоинству и человеческой ценности тех, на кого оно направлено. Нуссбаум утверждает, что именно по этой причине отвращение не должно играть роли в создании и осуществлении законов, поскольку оно подразумевает, что не все люди являются людьми. Это ставит вопрос о допустимости использования педагогики отвращения в кампаниях общественного здравоохранения.