Дебора Лаптон - Жирные

Хайдт с коллегами [Haidt et al., 1997] утверждают, что все типы отвращения функционируют в качестве реальных или символических «стражей храма тела», оберегающих тело от болезней, загрязнения, утраты достоинства или духовной скверны. Я бы добавила к этому, что все типы отвращения вращаются вокруг различий между Я и Другим. Те, кто находится на вершине социальной иерархии, обычно считаются менее отвратительными, чем все прочие [Nussbaum, 2004; Deigh, 2006; Tyler, 2008]. На протяжении веков зараженные и больные постоянно изображались и описывались как хаотический и внушающий страх Другой. Другой привычным образом осмысливается как «рискованный, опасный»: загрязняющий, распространитель заболеваний, угрожающий моральной чистоте и физическому здоровью индивида или группы [Crawford, 1994; Gagnon, Jacob, Holmes, 2010; Lupton, 2013]. В том, что касается заболеваний, на протяжении истории такие группы, как евреи, китайцы и другие иностранцы, небелые люди, проститутки и «распутные» женщины, а также бедные слои населения, постоянно становились объектом направленного на них отвращения из-за их предполагаемых безнравственности, нечистоплотности и неспособности контролировать свои телесные позывы [Nelkin, Gilman, 1991; Lupton, 1995; Brandt, Rozin, 1997a].

Отвращение тесно связано с эмоциями страха и ненависти, присущими расизму, сексизму, гомофобии и дискриминации тучных, пожилых и людей с ограниченными возможностями. Ряд примеров из современной культуры показывает, что пожилые люди с болезнью Альцгеймера нередко описываются как «зомби» или «ходячие трупы» [Behuniak, 2011], а старое тело изображается как безобразное, распадающееся, больное, страдающее недержанием [Van Dongen, 2001]. Когда члены определенных социальных групп изображаются как отвратительный Другой, зачастую происходит соскальзывание от «людей» к «монстрам». Подобных индивидов начинают дегуманизировать и демонизировать, их перестают воспринимать как «настоящих» людей, обладающих такими же правами, как и все остальные [Nussbaum, 2004; Behuniak, 2011; Tyler, 2013]. Подобные проблемы попросту игнорируются и сбрасываются со счетов органами здравоохранения, которые продолжают использовать негативные эмоции в социальных кампаниях, подвергая не только целевые группы, но и все сообщество в целом воздействию образности, провоцирующей страх и отвращение. Они не осознают последствий, которые могут повлечь за собой намеренно внушаемые этими кампаниями чувства страха, стыда, отвращения, вины, унижения, ненависти к себе и тревоги, и не понимают, что навязываемые ими образы могут вызывать дискомфорт у любого, кто их видит, независимо от его принадлежности к целевой аудитории.

Подобные эмоциональные реакции отчетливо прослеживаются в изображении тучных тел в современных западных культурах [Shapiro, 1994; Hartley, 2001; Kent, 2001; Murray, 2008; Forth, 2013]. Тучная плоть бросает вызов приличиям своей текучестью и избыточностью. Она колышется, свисает складками, перетекает в пространство других людей, устрашая их своими чудовищными пропорциями. Отсюда известный образ тучного человека, который занимает слишком много места в тесных пределах самолетного кресла: его плоть вторгается со своего «законного» места в чужое, вызывая раздражение и даже гнев, а еще презрение и отвращение из-за того, что она так непристойно расползается во все стороны. Люди, считающие себя тучными, очень хорошо знают, как другие воспринимают их тело. Они сами нередко интернализируют все эти смыслы, испытывая отвращение к себе и стыд из-за размеров своего тела и неспособности обуздать потребность в «нездоровой» пище. Например, участники одной британской группы по снижению веса описывали свои проблемы с режимом питания и сбрасыванием веса в квазирелигиозных терминах как борьбу с греховными желаниями плоти. Они говорили о том, как «оступались», «падали», «снова вступали на скользкий путь порока», пытались избежать «искушения» [Bacon, 2015]. Подобную терминологию можно найти в руководствах по диетам и похудению наряду с такими выражениями, как «вина», «добродетель», «запрет», «грех» [Contois, 2015].

В ярком рассказе Мюррей о том, какой ей видится ее собственная тучная телесность, пока она сидит в кабинете у врача, подчеркнута подвижность, изменчивость тучной плоти:

Под взглядом доктора я становлюсь огромной и расплывчатой. Я чувствую, как моя плоть переливается через края стула, стекая по его ножкам, растекаясь масляными лужами по полу. Я словно расползаюсь по комнате, заполняя все уголки его кабинета своей тучной плотью… Я – топкая, склизкая плоть [Murray, 2008, p. 11].

В рассказе Мюррей передана гротескная природа ее тучной плоти и ее отвращение к себе самой, когда она представляет себе, как она, наверное, выглядит в глазах врача. Она описывает свое гротескное тело как пачкающее, отвратительное в своей несдержанности, своем скользком расползании, отрицании границ. В ее словах отзывается ненависть к себе, которую испытывают тучные люди из-за своего тела и из-за того, как, по их мнению, их воспринимают другие.

Оуэн также дает яркое описание своих переживаний по поводу объемов своего тучного тела в тисках нормативов общественных мест:

Мое тучное тело выплескивается за пределы отведенных ему семнадцати дюймов самолетного кресла… оно просачивается наружу, нарушая границы предписанных параметров. Авиалинии сконструировали эти крохотные пространства, чтобы максимально увеличить свою прибыль, и многим (возможно, большинству) из нас не так-то просто в них втиснуться. Тем не менее мое тело, выходящее за пределы подлокотника, условную границу условного места, приводит в бешенство людей, сидящих рядом со мной. Это их место, говорят они мне. Но, как бы мы ни старались, мое тело не может вписаться в пределы «моего» места. Отказ моего тела соответствовать этим произвольно установленным социальным и межличностным границам приносит нам всем неудобства и может даже взбесить моего попутчика. Из-за моего непокорного тела возникает масса вопросов: подлежит ли пространство вообще делению? А если так, то кто имеет право его делить и почему? В самом ли деле пространство, в которое просачивается моя тучность, принадлежит моему попутчику? Должны ли эти места оставаться неизменными, стандартными, или же их можно раздвигать и сужать при необходимости? Где кончается их место и начинается мое? А если место – наше , если оно – часть нас, то где тогда кончаются они и начинаюсь я? [Owen, 2015 (курсив в оригинале)].

Отвращение – реакция на тучные тела других людей, как в следующем пассаже:

Их тяжеловесность, огромные размеры, рыхлость вызывают у меня физиологическую брезгливость. Я с отвращением наблюдаю за их маневрами, как они оценивают ширину прохода, размер и прочность кресла. Складки плоти свисают с подбородков, рук, животов. Я словно чувствую вес этой дряблой, наполненной жиром кожи. У меня сводит желудок, и желчь поднимается к горлу – инстинктивная реакция при виде этих людей [Shapiro, 1994, p. 71].