Гарет Джонс - Марксизм во времена Маркса

« Коммунизм как положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства предшествующего развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т.е. человечному. Такой коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; он есть… подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом» [МЭ: 42, 116].

Следующие части рукописи (которые с полным правом можно определить как суть всей работы) содержат детальный анализ трех специфических аспектов Марксовой концепции коммунизма. Во-первых, Маркс подчеркивает, что коммунизм есть явление историческое, генезис которого следует искать во «всем движении истории». На современном этапе принципиальный характер носит проблема экономики, и прежде всего отмена частной собственности:

«Поэтому положительное упразднение частной собственности , как утверждение человеческой жизни, есть положительное упразднение всякого отчуждения, т.е. возвращение человека из религии, семьи, государства и т.д. к своему человеческому , т.е. общественному бытию» [МЭ: 42, 117].

Во-вторых, Маркс отмечает, что все то, что имеет отношение к человеку, начиная с языка, носит общественный характер. Даже взаимоотношения человека с окружающей его природой включаются Марксом в эту общественную структуру:

«Таким образом, общество есть законченное сущностное единство человека с природой, подлинное воскресение природы, осуществленный натурализм человека и осуществленный гуманизм природы…

Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т.д.), – одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, – возникают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной природе. Образование пяти внешних чувств – это работа всей предшествующей всемирной истории» [МЭ: 42, 118, 122].

В-третьих, несмотря на все это, Маркс настаивал на том, что важность, придаваемая социальным аспектам человеческой деятельности, есть не что иное, как стимуляция его индивидуальности в коммунистическом обществе, его стимуляция как человека неотчужденного, определяемого Марксом в качестве «тотального», или «всестороннего». Действительно, в той мере, в какой отчужденность подавляет все человеческие способности, ее преодоление представляет собой их полное раскрепощение. И оно не ограничивается обладанием материальными предметами или употреблением их – все человеческие способности и каждая в отдельности становятся средством освоения действительности. Подобное трудно представить себе человеку отчужденному, ибо частная собственность настолько притупляет его ощущения, что он может представить какой-либо предмет своим лишь в том случае, если он им непосредственно обладает – все физические и интеллектуальные ощущения его заменяет простое ощущение обладания. Наконец, взаимоотношения человека с окружающей его природой найдут свое отражение в единой всеобъемлющей науке:

«Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука» [МЭ: 42, 124].

Третий, и последний, раздел «Рукописей» посвящен критике гегелевской диалектики в том виде, в каком она представлена в наиболее известной работе Гегеля, «Феноменология духа». Маркс начинает с похвального слова Фейербаху за его определение сущности философии Гегеля как рационализированной теологии, а также за то, что, исходя из общественных отношений между людьми, он обосновал истинно материалистический метод. Однако отношение Маркса к Гегелю было далеко не абсолютно негативным:

«Величие гегелевской „ Феноменологии “ и ее конечного результата – диалектики отрицательности как движущего и порождающего принципа – заключается, следовательно, в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как отчуждение и снятие этого отчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его собственного труда » [МЭ: 42, 158 – 159].

С другой стороны, вся эта диалектика рассматривалась (Гегелем) с идеалистической точки зрения, так как понятие объективированных, отчужденных способностей человека выступает у него прежде всего как процесс чисто мыслительный, происходящий в мозгу человека, то есть абстрактно. Для Маркса же отправным моментом был «действительный, телесный человек , стоящий на прочной, хорошо округленной земле, вбирающий в себя и излучающий из себя все природные силы» [МЭ: 42, 162], и Маркс определял свою позицию как завершенный натурализм и гуманизм в отличие от идеализма и материализма. Гегель исходил из определения человека как бестелесного сознания, а окружающей его природы как чего-то непременно враждебного удовлетворению человеческих желаний. Маркс, напротив, полагал, что лишь современные отношения человека с природой неправильны: человек нуждается в окружающей его природе, с тем чтобы иметь возможность развиваться, или «объективировать» себя. Согласно Гегелю, любое объективирование есть отчуждение; согласно Марксу, человек способен преодолеть отчуждение лишь в том случае, если он объективирует себя путем воздействия на природу в сотрудничестве с другими людьми.

Нетрудно себе представить, почему выход в свет «Рукописей» в 1932 году вызвал столько споров. В среде интеллигенции вновь возник интерес к Гегелю благодаря опубликованию в начале века нескольких ранних его произведений. А поскольку ранние работы Маркса несли на себе печать прямого влияния Гегеля, интеллигенция готова была принять и их. С другой же стороны, существовал политический фактор: в начале века социал-демократические и коммунистические партии были вплотную заняты выработкой и провозглашением своего Weltanschauung (мировоззрения), коренным образом отличающегося от мировоззрения буржуазных партий. И поскольку Гегель считался буржуазным мыслителем, влияние последнего на Маркса, очевидное для его ранних работ, нужно было свести до минимума. С наступлением угрозы фашизма марксисты все же стали всерьез подчеркивать близость гуманизма Маркса и либеральной буржуазии, противопоставляя эти ценности варварской идеологии фашизма, считавшейся предательством по отношению к западноевропейским традициям. Еще раньше, в 20-е годы, среди марксистов широко распространилась убежденность в том, что одной из причин поражения немецкой социал-демократии был закат Гегеля и восхождение Дарвина как одного из главных авторитетов для теоретиков II Интернационала (например, Каутского). Хотя со стороны большевиков дань памяти Гегеля была не столь очевидной («Философские тетради» Ленина были опубликованы лишь в 1929 – 1930 годах), авторы, связанные с коммунистической партией, Лукаш, Корш и в некоторой степени Грамши, предприняли попытку гегельянского прочтения Маркса, что, очевидно, повлекло за собой проявление значительного интереса к таким работам Маркса, как «Рукописи».