Жозеф Местр - Санкт-Петербургские вечера

Философия прошлого века, который явится в глазах потомства одной из позорнейших эпох в истории человеческого ума, сделала все, чтобы рассуждениями о вечных и непреложных законах отвратить человека от молитвы. Излюбленной, чуть ли не единственной ее целью было оторвать человека от Бога — и каким же более верным путем могла она подобной цели достигнуть, если не препятствуя человеку молиться? Вся эта философия была по сути не чем иным, как системой

практического атеизма. 110 110 Теория, отрицающая пользу молитвы, есть самый настоящий атеизм или отличается от него разве что по имени (Origenis De oratione, Орр., in fol., t. I, p. 202). (22) Странной этой болезни я дал особое название — теофобия (богобоязнь). Присмотритесь поближе — и вы обнаружите ее симптомы во всех философских сочинениях XVIII века. Тогда не говорили прямо: Бога нет — такое заявление могло повлечь за собой известные неприятности физического свойства — но выражались следующим образом: «Бога нет здесь. Иными словами, его нет в ваших идеях — они происходят из чувств; его нет в вашем мышлении — оно есть лишь трансформированное ощущение; его нет в постигающих вас бедствиях, которые, как и прочие природные феномены, легко объясняются известными нам законами. Бог не заботится о вас, он ничего не сделал для вас лично; мир создан ради вас точно так же, как и ради последнего из насекомых; Бог не отмщает за вас, ибо вы слишком ничтожны и т. д.» В общем, нельзя было произнести имя Господа, чтобы философию эту не бросало в корчи. Даже те писатели эпохи, которые бесконечно возвышались над толпой, отличаясь превосходными воззрениями по частным вопросам, открыто отрицали творение. 13Можно ли говорить с подобными людьми о карах небесных, не приводя их при этом в ярость? Ни одно событие в физическом мире не способно иметь причинывысшей по отношению к человеку, — таков их догмат. Порою эта философия, может быть, и не рискнет провозгласить его в общем виде, но обратитесь к практическому применению — и подобное отрицание будет присутствовать в каждой частности, что даст в итоге

тот же результат. Приведу вам один замечательный пример, в котором есть даже нечто забавное, хотя в других отношениях он и вызывает грусть. Ничто так не коробило и не возмущало этих философов, как всемирный потоп, самый великий и грозный приговор божества, когда-либо исполнявшийся над человеком, — между тем ничто не было столь же твердо обосновано всевозможными доказательствами, которые только могут удостоверить грандиозное событие. Как же тут быть? — Они начали с того, что упрямо отрицали наличие необходимого для потопа количества воды, и я еще помню, как их доводы смущали в юности незрелую мою веру. Но затем нашла на них другая блажь — сотворить мир при помощи осаждения,' а поскольку для столь изумительного предприятия вода им была крайне необходима, то ее прежний недостаток совершенно перестал их смущать, и они в своей щедрости дошли до того, что подарили нам водную оболочку высотой в три лье над всей поверхностью земного шара, — что было с их стороны весьма учтиво. А некоторые додумались даже призвать себе на выручку Моисея, чтобы с помощью сногсшибательных толкований вынудить у него свидетельства в пользу собственных космогонических грез. Само собой разумеется, однако, что всякое божественное участие в этом предприятии по-прежнему казалось им невозможным, и во всем этом деле не было, по их мнению, ничего сверхъестественного. Они признали, что полное затопление земли произошло в эпоху, указанную Мои- 111 111 Речь, собственно, идет не о сотворении мира, а об образовании пластов земной поверхности, как это и отметил автор в одном из своих примечаний (см. с. 123 и сл.). — Прим. изд. сеем — подобного признания, как им представлялось, было вполне достаточно, чтобы на полном серьезе провозгласить себя защитниками откровения — да только вот о Боге, о преступлении, о наказании не было у них ни слова. Нам даже пытались — очень мягко и осторожно — внушить, будто в эпоху всемирного потопа на земле вообще не было людей, что, как видите, звучит совсем уж по Моисею. И еще: поскольку в самом слове потоп заключалось нечто теологическое, весьма для них неприятное, то они его упразднили и стали говорить катастрофа. В общем, они приняли потоп, вдруг понадобившийся для их пустых теорий, но избавили его от Бога, который чрезвычайно им докучал. И это, на мой взгляд, характернейший пример теофобии.

Всей душой почитаю я многочисленные исключения, способные утешить взор наблюдателя, и даже среди тех авторов, которые могут опечалить законную и истинную веру, делаю я с удовольствием должные различия, — однако общий характер этой философии остается все же таким, каким я его вам изобразил. Именно она без устали трудилась над тем, чтобы оторвать человека от Бога, именно она произвела на свет жалкое поколение, которое совершило или позволило совершиться тому, чему стали мы свидетелями.

Но пусть и у нас, господа, будет своя теофобия, но тео-фобия — истинная; и если порою высшее правосудие приводит нас в ужас, вспомним изречение св. Августина — без сомнения, одно из самых прекрасных, которые когда-либо выходили из человеческих уст: Вы боитесь Бога? — Так ищите же спасения в Его объятиях! х 112 112 Vis fugere a Deo? Fuge ad Deum.

Позвольте же мне думать, г-н кавалер, что вы теперь совершенно спокойно смотрите на все эти вечные и неизменные законы. Необходимо существует лишь Бог, и нет ничего менее необходимого, чем зло. Всякое зло есть наказание, всякое же наказание (кроме последнего) налагается столько же любовью, сколько и правосудием.

Кавалер. Я доволен тем, что мои мелкие придирки привели нас к размышлениям, из которых извлеку я для себя великую пользу. Однако, что вы имели в виду, когда сказали: кроме последнего?

Граф. Оглянитесь вокруг, г-н кавалер, посмотрите на действия правосудия человеческого. Что оно делает, присуждая человека к наказанию менее суровому, чем смертная казнь? По отношению к преступнику оно поступает двояко: карает — и это дело правосудия как такового, — но, кроме того, стремится исправить — и это деяние любви. Если бы правосудию не было позволено уповать на то, что кары будет достаточно для обращения злодея на путь истинный, оно почти всегда карало бы смертью. Но если в конце концов правосудие убеждается в неисправимости злодея — вследствие ли многочисленности преступлений или самой их громадности, — то любовь отступает, и правосудие выносит вечный приговор, ибо всякая смерть — вечна. Да и каким образом мертвый человек может перестать быть мертвым? Без сомнения, и тот, и другой вид правосудия карают лишь ради исправления, и всякое наказание, кроме последнего, есть лечебное средство, но последнее наказание — смерть. Все предания свидетельствуют в пользу этой теории, и даже миф провозглашает эту грозную и страшную истину: