Жозеф Местр - Санкт-Петербургские вечера

Кавалер. То, что вы сейчас сказали, дорогой друг, весьма и весьма важно. В любой стране, где из каких бы то ни было соображений вздумали бы заставить солдата казнить преступников, к военному званию не принадлежащих, тотчас бы заметили, как мгновенным и непостижимым образом погасло сияние, окружавшее чело воина. Его бы, конечно, по-прежнему боялись, ибо всякий, для кого в порядке вещей иметь при себе хорошее ружье с добрым замком, заслуживает особого внимания, — однако непостижимое очарование чести исчезло бы безвозвратно. В офицере уже не осталось бы ничего от офицера; если бы он отличался знатностью или добродетелями, то его могли бы уважать за эти качества вопреки его званию, — он сам бы тогда облагораживал это звание, вместо того чтобы возвышаться благодаря последнему. А если бы его чин приносил большой доход, он получал бы в награду богатство, но никогда — благородство. Кстати, г-н сенатор, вы сказали: «Если только он приводит в исполнение приговор над своими товарищами и пользуется при этом оружием своего сословия». Следует добавить: «и при условии, что речь идет о военном преступлении», — как только встает вопрос о преступлении подлом, это уже дело палача.

Граф. В самом деле, таков порядок. Поскольку гражданскими преступлениями ведают обычные суды, то им и передают дела солдат, повинных в преступлениях подобного рода. Если бы, однако, суверену было угодно рассудить иначе, то я вовсе не уверен, что нравственный облик солдата претерпел бы от этого ущерб. Впрочем, мы все согласны с двумя другими условиями и ничуть не сомневаемся в том, что репутация воина была бы безнадежно опозорена, если бы ему пришлось расстрелять простого обывателя или умертвить своего товарища с помощью веревки или костра. Для поддержания в любом сообществе дисциплины и чувства чести привилегированные награды оказываются не столь действенными, как привилегированные наказания. Римлянам — самому рассудительному и в то же время самому воинственному народу древности — явилась однажды необычная мысль относительно наказаний, имевших целью простое исправление провинившихся. Полагая, что не бывает дисциплины без палки, и не желая унижать ни того, кто наносит удары, ни того, кто их получает, они решили каким-то образом освятить палочные удары в армии, для чего избрали растение самое полезное для жизненных нужд — виноградную лозу, и предназначили ее исключительно для воинских наказаний. В руке центуриона лоза была символом его власти и орудием телесных наказаний ниже смертной казни. Палочные удары стали у римлян наказанием, признанным по закону, 213 213 Даже название ему дали они довольно мягкое, так как именовали его всего лишь «вразумлением палкой», между тем кара бичом называлась «наказанием» и заключала в себе нечто позорящее. Fustium admonitio, flagellorum с a s t i ga t i о (Callist-ratus in lege VII Digestae De poenis). (z) однако ни одного штатского нельзя было подвергнуть ударам лозой, и ни одно растение, кроме лозы, нельзя было употребить для того, чтобы нанести удар военному. Не знаю, отчего какая-либо сходная идея не пришла на ум государям нынешним. И если бы за советом на сей счет обратились ко мне, я не стал бы возвращаться к виноградной лозе — ибо рабские подражания ничего не стоят — но предложил бы лавровое дерево.

Кавалер. Ваша мысль, г-н сенатор, меня просто очаровала, тем более что она, как я полагаю, вполне осуществима. Уверяю вас: я бы охотно представил Е. И. В. проект обширной оранжереи, которую надлежало бы разбить в столице и предназначить исключительно для выращивания лавра. Таким образом, все унтер-офицеры русской армии были бы обеспечены розгами. Надзор за оранжереей следовало бы поручить генералу, кавалеру св. Георгия по крайней мере 2-й степени, и именовался бы он «высшим инспектором лавровой оранжереи». А за растениями бы ухаживали, подрезая их и обрабатывая, исключительно старые инвалиды с безупречной репутацией. Образец подобных прутьев — а все они должны иметь совершенно одинаковую форму — следует поместить в алый футляр и хранить в военном министерстве. Каждая розга крепилась бы к петлице унтер-офицера лентой св. Георгия, а на фронтоне оранжереи красовалась бы следующая надпись: «Мое дерево рождает мои листья». Право, эти пустяки не такой уж вздор. Одно лишь меня немного смущает: дело в том, что капралы...

Сенатор. Мой юный друг, каким бы талантом ни обладал человек и в какой бы стране он ни жил, невозможно сымпровизировать на одном дыхании какой-либо устав, не совершив при этом ни единой ошибки, — даже Устав палочных наказаний. Так что пока вы поразмыслите над этим предметом несколько более основательно, я, с вашего позволения, продолжу.

Солдат как таковой представляет явную опасность для свободы и благополучия любой нации, ибо девизом его в той или иной степени всегда остаются слова Ахил

ла: «Jura nego mihi nata». (4)Но даже те народы, которые более других дорожили своими правами и вольностями, никогда не мыслили об особом достоинстве военного сословия иначе, чем остальное человечество. 214 214 «Всюду, — говорит Ксенофонт, — где люди благочестивы, воин Древность думала об этом точно так же, как и мы, — это один из тех пунктов, в которых люди всегда были и будут между собою согласны. 215 215 ственны и покорны, можно с полным правом питать добрые надежды* (Xenophontis Historia Graeca , III, 4, 8). (5) Действительно, эти три слова объемлют собою все. Итак, я предлагаю вам следующий вопрос: Объясните, почему, по мнению всего рода человеческого, самым почетным на свете является право не навлекая на себя вины проливать невинную кровь? Присмотритесь внимательнее и вы увидите, что есть нечто таинственное и необъяснимое в том необыкновенном достоинстве, которое люди всегда связывали с воинской славой, — ведь если мы станем прислушиваться только к человеческим теориям и умствованиям, то придем к выводам совершенно противоположным. А значит, не о том идет речь, чтобы объяснить возможность войны через ту славу, которая ее окружает, — прежде всего надлежит объяснить самое славу, а это не так уж просто. Хочу поделиться с вами еще одним соображением на сей счет. Тысячу раз нам говорили, что, поскольку народы находятся по отношению друг к другу в естественном состоянии, то и разрешить свои споры могут они лишь с помощью войны. Но раз уж сегодня я пребываю в вопросительном расположении духа, то позволю себе один вопрос: Почему же все народы до сих пор остаются в естественном состоянии,

_Ьсссда седьмая_361

не сделав ни единой попытки из него выйти? Согласно безумным теориям, коими убаюкивали нашу юность, было время, когда люди еще не жили в обществе. И подобное воображаемое состояние получило название естественного. К этому добавляют, что люди, глубокомысленно взвесив выгоды обеих состояний, сделали выбор в пользу того, в котором мы с вами сейчас и живем.