Жозеф Местр - Санкт-Петербургские вечера

речи — напротив, он утешает друга и скорбит вместе с ним, ибо в этой неудаче видит он великое несчастье, тяжкий крест, способный повергнуть человека в отчаяние и вызвать равнодушие к жизни. 5

А что вы скажете о другом офицере, которому г-жа Гюй-он 6писала, что ему не стоит тревожиться, если случится порой пропустить мессу в один из будних дней — в особенности в армии? Авторы, которым обязаны мы этими историями, жили, как мне кажется, в довольно воинственный век, ибо ничто в мире не согласуется гармоничнее, чем религиозное чувство и воинский дух.

Кавалер. Я весьма далек от того, чтобы с этой истиной спорить, и однако, следует признать: если даже добродетель и не вредит воинской доблести, последняя, по крайней мере, может без добродетели обойтись, ибо известно, что в некоторые эпохи легионы атеистов добивались величайших побед.

Сенатор. А почему бы и нет, скажите на милость, коль скоро одни атеисты сражались с другими? Но позвольте, я продолжу. Военная профессия не только великолепно сочетается с человеческой нравственностью, но — что совершенно удивительно — ничуть не ослабляет те нежные добродетели, которые кажутся более всего противоположными ремеслу солдата. Самые нежные и кроткие души любят войну, желают ее, стремятся к ней и предаются ей со всей страстью. По первому же сигналу этот милый юноша, воспитанный в страхе перед насилием и кровью, устремляется прочь из отчего дома и с оружием в руках мчится на поле брани, чтобы искать там того, кого называет он врагом, не ведая даже, что это такое — враг. Вчера еще он упал бы в обморок, случись ему раздавить канарейку своей сестренки, — а завтра вы увидите, как взбирается он на груду мертвых тел, чтобы дальше видеть, как сказал Шаррон. Кровь, льющаяся вокруг, лишь оживляет движение его собственной, и постепенно наш юноша распаляется все сильнее, пока наконец не доходит до самого настоящего энтузиазма резни.

Кавалер. В наших словах нет преувеличения: не достигнув еще 24 лет, я уже трижды испытал этот восторг резни; я сам его ощутил, и более всего памятно мне одно страшное мгновение, когда я готов был изрубить на куски целую армию, если бы только мог.

Сенатор. Но если бы сейчас, когда мы с вами беседуем, вам предложили схватить белую голубку, а потом, с хладнокровием повара...

Кавалер. Фу! да от ваших слов мне уже становится дурно!

Сенатор. Именно об этом я только что и говорил. Ужасающее зрелище сечи отнюдь не ожесточает истинного воина, и посреди проливаемой им крови он столь же человечен, сколь целомудренна супруга посреди восторгов любви. Как только вложил он в ножны свой меч, священная человечность вновь вступает в свои права, и может быть, именно военным свойственны самые нежные и благородные чувства. Вспомните, г-н кавалер, золотой век Франции. В ту пору религия, доблесть и знание пришли, так сказать, к совершенному равновесию, следствием чего стал тот прекрасный нравственный облик, который все народы Европы единодушно признали для себя образцом. Отбросьте первый элемент — и стройное целое, то есть красота, исчезнет. Люди не обращают должного внимания на то, как важен этот элемент для целого, какую роль играет он даже там, где поверхностный наблюдатель сочтет его инородным. Дух божий, каким-то особенным образом почивший тогда на Европе, смягчил даже бичи предвечного правосудия, и потому европейская война навсегда останется в летописях мира. Конечно, и тогда убивали, жгли, разрушали, совершали, если угодно, тысячи бессмысленных преступлений — и все же войну тогда начинали в мае, а заканчивали кампанию в декабре; спали в палатках, и с солдатом сражался только солдат. Никогда сами народы не участвовали в войне, и даже посреди скорбных и опустошительных бедствий слабость оставалась священной.

И какое же великолепное зрелище открывалось взору! Все европейские государи, удержанные в пределах умеренности каким-то непонятным чувством, никогда — даже в минуты величайшей опасности — не требовали от своих народов всего того, что могли получить. Да, они пользовались людьми, но каждый из них, словно движимый незримой силой, избегал наносить по неприятельской державе такие удары, которые могли бы иметь обратное действие; повсюду царили слава и честь, и вечная хвала закону любви не умолкала в сердце Европы! Ни одна нация не торжествовала над другой вполне и окончательно; старинная война оставалась лишь в книгах или у народов, сидящих под сенью смерти; войны самые ожесточенные кончались тем, что какая-то провинция, город или просто несколько деревень обретали нового владыку. Посреди грохота боев умели тогда выказать знаки взаимного уважения и самой утонченной вежливости. Пушечное ядро пролетало мимо королевского дворца; танцы и спектакли не раз служили интермедиями для битв. Приглашенный на эти празднества неприятельский офицер с улыбкой говорил о сражении, назначенном на следующий день, и даже среди ужасов яростной рукопашной схватки слух умирающего мог различить слова сострадания и формулы учтивости. При первом же сигнале к бою всюду воздвигались огромные госпитали; медицина, хирургия, фармацевтика призывали многочисленных своих служителей, посреди которых восставал дух св. Винсента де Поля, св. Жана де Дье, ш)— дух, более сильный и великий, чем человек, дух, неколебимый, как вера, деятельный, как надежда, искусный, как любовь! Всякую еще дышавшую жертву сражения подбирали, исцеляли, утешали; всякой раны касалась рука науки и рука милосердия!.. Вы, г-н кавалер, только что упомянули о легионах атеистов, добивавшихся неслыханных побед, — полагаю, что если бы в строй можно было поставить тигров, мы бы увидели чудеса еще большие. Но присмотритесь внимательнее: нигде христианство не предстанет перед вами столь величественным, столь достойным Бога и столь превосходно созданным для человека, как на войне. Впрочем, рассуждая о легионах атеистов, вы не понимаете эти слова буквально, но если даже вообразить подобные легионы сколь угодно гнусными, злыми и отвратительными, то известно ли вам, каким образом можно сражаться против них с величайшим успехом? — противопоставив диаметрально противоположный принцип тому началу, которое собрало их под свои знамена. Не сомневайтесь: легионы атеистов не устоят перед легионами, мечущими громы.

Одним словом, господа, обязанности солдата действительно ужасны, но они, по-видимому, связаны с великим законом мира духовного. И не следует удивляться, если все народы земные прозревали в этом бедствии нечто

еще более явным и характерным образом божественное, чем в прочих карах небесных. Поверьте: не без великой и глубокой причины титул бога сил сверкает на каждой странице Священного Писания. 7О грешные и несчастные люди, — несчастные, оттого что грешные! Мы сами делаем неизбежными все виды физического зла и прежде всего — войну! Обыкновенно человек — и это для него совершенно естественно — во всем винит государей. Вот и Гораций (12)говорил, смеясь: