Андре Конт-Спонвиль - Философский словарь

Наслаждение, вызываемое выставлением себя напоказ, тем большее, чем интимней и непристойней предлагаемая зрителям картина. Эксгибиционизм оскорбляет чувство стыдливости или (если речь идет о любовниках) освобождает от него.

Активный, обдуманный опыт; стремление не столько слышать реальную действительность (опыт) и даже не столько вслушиваться в нее (наблюдение), сколько пытаться задавать ей вопросы. Существует особое понятие научного опыта, который обычно ставит своей целью проверку той или иной гипотезы. Для этого искусственно (чаще всего в лаборатории) создают необычные условия, которые могут быть воспроизведены нужное число раз. При этом предполагается, что идет поиск чего-то, мало того, автор эксперимента почти всегда знает, что именно он ищет; не бывает экспериментов без предварительно выдвинутой гипотезы и соответствующей теории, пусть даже впоследствии выяснится, что она ошибочна или носит преходящий характер. «Для научного ума, – говорит Башляр, – всякое знание есть ответ на вопрос. Если вопрос не задан, не может быть и научного знания. Само собой ничто не разумеется. Нет ничего заранее данного. Все есть результат конструкции» («Формирование научного ума», I). Эксперимент – опыт, не разумеющийся сам собой, это – сконструированный опыт.

Ни один эксперимент не способен доказать истинность той или иной гипотезы и тем более – той или иной теории. Мы ищем доказательство, но находим всего лишь пример или контрпример, и лишь последний является решающим аргументом. Вы можете десять тысяч раз проверить предположение, что природа не терпит пустоты или что более тяжелые тела падают быстрее, чем более легкие, – в результате всех этих проверок все равно нельзя будет сказать, что вы установили истину; но одного-единственного эксперимента, если он поставлен строго и может быть воспроизведен, окажется достаточно, чтобы опровергнуть ваши выводы. Поэтому эксперимент играет решающую, ключевую роль лишь в той степени, в какой он способен опровергнуть ту или иную теорию. Экспериментальные науки движутся вперед путем догадок и опровержений, отмечает Поппер, а не путем индукции и проверки. «Не верифицируемость, а фальсифицируемость системы следует рассматривать в качестве критерия демаркации» («Логика научного исследования», глава I). Именно это позволяет наукам двигаться вперед, не давая им застыть на месте.

Состояние, позволяющее выйти за пределы себя и всего окружающего, дабы раствориться в чем-то другом (в частности, в Боге); своего рода прыжок в трансцендентность или абсолют. Тем самым противостоит энстазу .

Стремление идти до конца в заданном направлении, забывая о том, что и в других направлениях может быть законный интерес или смысл. Если правые ошибаются, значит, правы не левые, а крайне левые.

Точно так же, если считать злом левых, благом будут не правые, а крайне правые. Иначе какой смысл причислять себя к правым или левым? Таким образом, экстремизм есть искушение самых убежденных или преисполненных самой яростной ненависти – двойная опасность и двойная сила.

«Хорошие мысли рождаются только в крайностях», – говорил Луи Альтюссер, и, по всей вероятности, в этом утверждении есть доля истины. Когда об экономике рассуждает марксист или ультралиберал, его идеи с точки зрения их интеллектуальной ценности выглядят почти всегда интереснее, чем рассуждения центриста или социал-демократа. Однако реальная действительность – не то же самое, что идеи, и она оказывает свое сопротивление. «Народ ошибается, – писал Монтень, – гораздо легче ехать по обочинам дороги, где края указывают возможную границу и как бы направляют едущего, чем по широкой и открытой середине, безразлично – природой ли она создана или настлана людьми. Но, конечно, везде по обочинам меньше и благородства, и заслуги» («Опыты», книга III, глава 13). А ведь мало кто из мыслителей отличался таким же радикализмом, как Монтень. И мало кто из живущих вел в жизни себя более умеренно. Хорошие мысли рождаются в крайностях. Но хорошая жизнь возможна только между ними.

«Мудрость есть крайнее проявление жизни», – написал я где-то. Но мудрость – всего лишь философская идея. «И мудрость бывает чрезмерной, – учит тот же Монтень, – и не меньше безумия нуждается в умеренности» («Опыты», книга III, глава 5). Он был действительно мудрым человеком, потому что никогда не верил в мудрость.

Элеей называлась греческая колония, расположенная на юге Италии. Именно там родились Парменид и Зенон Элеат (не путать с основателем стоицизма Зеноном из Китиона), возглавившие так называемую элейскую школу. Если верить тому, что сохранила традиция, они отрицали существование движения, изменения и множественности, настаивая на единстве и неизменной сущности бытия. Элеаты пытались доказать, что видимое и признаваемое расхожим мнением за истинное таковым не является. Отсюда парадоксы Зенона (Ахилл никогда не догонит черепаху; летящая стрела неподвижна и т. д.) и вечное, абсолютное, «сплошное» бытие Парменида. Бытие есть, небытия нет. Значит, изменения (которое предполагает переход от бытия к небытию и от небытия к бытию) не существует. В этом смысле элеаты опровергали учение Гераклита.

Что касается меня, то я, основываясь на труде Марселя Конша («Парменид. Фрагменты поэмы», 1996), вижу в этом учении прежде всего идею вечного присутствия; не отрицание Гераклита, но его понимание sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности). В настоящем времени бытие и изменение составляют единое целое. Все меняется (что подтверждает правоту Гераклита), но все меняется только в настоящем, которое постоянно остается тождественным самому себе (что подтверждает правоту Парменида: «Его не было, его не будет, потому что оно есть сейчас»). Таким образом, вечность и время – это одно и то же. Но что именно? Настоящее, которое проходит и в то же время остается неизменным, как стрела в полете, одновременно движущаяся (там, где она была, ее уже нет, а там, где она будет, ее еще нет) и неподвижная (она есть здесь и сейчас).

Этимологически – совокупность избранных, но избранных благодаря случаю или в результате собственных усилий, а не Богом и не народом. Своего рода светская и меритократическая (т. е. получившая власть за счет собственных способностей) аристократия; слой лучших людей, обязанных своим положением лишь собственным талантам или труду. Но было бы ошибкой принимать это определение целиком и полностью. Есть разные элиты (спортивная элита – не то же, что ученая элита, которая, в свою очередь, не то же, что деловая или политическая элита), при близком знакомстве с ними поражающие своей посредственностью. Так, собрание профессуры самого престижного из университетов отнюдь не производит впечатления «сливок человечества». Полагаю, то же относится и к другим кругам, знакомым мне меньше. Никто не может быть лучшим всегда и во всем. Субъект элиты это индивидуум, общая посредственность которого, являющаяся родовым признаком, содержит в себе по меньшей мере одно исключение, связанное с талантом или умением. Это лучше, чем ничего, но это не бог весть что.