Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Но вот ребёнок немного подрастает и у него появляется своё дело – учёба в школе. Мы, взрослые, склонны ностальгически вспоминать «школьные годы чудесные / с дружбою, с книгою, с песнею», потому что наши воспоминания обычно сохраняют нам только хорошее. Но как же трудно нам было в школе на самом деле! Нас оторвали от матери, нас лишили свободы, нас заставили заниматься скучным и малопонятным делом, жить в постоянном напряжении и под постоянной угрозой наказания – и так изо дня в день, из года в год. Учитель Януш Корчак писал о том, что чувствует ребёнок, оказавшийся в школе: «Ребёнок, ощутивший боль отлучения от самых близких и ещё слабо сросшийся с детским коллективом, испытывает тем большие страдания, что на него сердятся, что не хотят помочь, что ему не к кому обратиться за советом, не к кому притулиться, не на кого опереться». По мнению Уинстона Черчилля, «школа не имеет ничего общего с образованием. Это институт контроля, где детям прививают основные навыки общежития». Позже Ошо Раджниш тоже скажет об этом: «Что мы делаем в школах? Школы, на самом деле, являются не столько инструментом передачи знаний, сколько инструментом контроля. Ребёнок проводит там по 6–7 часов. Это необходимо для того, чтобы усмирить его танец, его песню, его радость; это требуется для того, чтобы контролировать его. Будучи запертой по 6–7 часов ежедневно в почти тюремной атмосфере, энергия ребёнка угасает. Он становится подавленным, будто замороженным. Энергия больше не течёт, не бьёт ключом, жизнь ребёнка сводится к минимуму – и это мы называем сдержанностью. Он никогда не живёт полной жизнью» (книга «Любовь, свобода, одиночество»).

Шесть уроков в день – и на каждом тебя могут поднять и при всех проверить твою ученическую и личностную состоятельность. Я часто думал: если бы каждого взрослого на его рабочем месте могли шесть раз в день поднять и проэкзаменовать – наш мир был бы куда более совершенным. Но «право» жить в постоянном напряжении предоставлено только школьникам. Скольких страхов стоили одни только контрольные работы! Сегодня нам это кажется ерундой, но вспомните, как трудно это давалось тогда. Пусть вам напомнит об этом стихотворение Александра Кушнера:

Контрольные. Мрак за окном фиолетов,

Не хуже чернил. И на два варианта

Поделенный класс. И не знаешь ответов.

Ни мужества нету ещё, ни таланта.

Ни взрослой усмешки, ни опыта жизни.

Учебник достать – пристыдят и отнимут.

Бывал ли кто-либо в огромной отчизне,

Как маленький школьник, так грозно покинут!

Быть может, те годы сказались в особой

Тоске и ознобе? Не думаю, впрочем.

Ах, детства во все времена крутолобый

Вид – вылеплен строгостью и заморочен.

И я просыпаюсь во тьме полуночной

От смертной тоски и слепящего света

Тех ламп на шнурах, белизны их молочной,

И сердце сжимает оставленность эта.

И все неприятности взрослые наши:

Проверки и промахи, трепет невольный,

Любовная дрожь и свидание даже —

Всё это не стоит той детской контрольной.

Мы просто забыли. Но маленький школьник

За нас расплатился, покуда не вырос,

И в пальцах дрожал у него треугольник.

Сегодня бы, взрослый, он это не вынес.

Родителям нужно уметь понять это, уметь сочувствовать ребёнку в его горестях и проблемах, хотя взрослым это совсем не просто.

Из того, что всё сколько-нибудь серьёзное у ребёнка – только в будущем, его настоящее для нас несерьёзно. Его проблемы несопоставимы с нашими, его беды ерундовые, его обиды смехотворные. А ведь всё обстоит с точностью до наоборот: и радости, и горести ребёнок воспринимает намного острее, чем взрослый. Известная английская писательница Айрис Мэрдок сказала об этом: «Детская беда безгранична. Отчаяние у взрослого, пожалуй, несравнимо с отчаянием ребёнка». Это объясняется, прежде всего, тем, что взрослые живут в будущем или в прошлом, а дети – в настоящем. При этом, как пишет Корчак, дети – это «половина человечества, живущая вместе с нами и рядом с нами в трагическом раздвоении. Мы навязываем ей бремя обязанностей завтрашнего человека, не давая ни одного из прав человека, живущего сегодня».

Американская писательница Бел Кауфман, автор известного всем педагогам романа «Вверх по лестнице, ведущей вниз» (1965), заметила: «Детство – чужая страна: говоря на одном и том же языке, родители и дети нередко совершенно не понимают друг друга». Мы, взрослые, часто совсем иначе видим ситуацию, чем ребёнок, но либо не замечаем этого, либо не придаём этому значения, ведь правы всегда мы. Корчак пишет: «Почему он не любит ходить туда в гости? Ведь там есть дети, ему нравится с ними играть.

Играть-то ему нравится, но только у себя или в саду. А там есть пан, который кричит; там пристают с поцелуями; служанка его обидела; старшая сестра дразнится; там собака, которой он боится. Самолюбие не позволяет ему назвать истинные мотивы, а мать думает, что это каприз.

Не хочет идти в сад. Почему? Потому что ему старший мальчик пригрозил, что побьёт; потому что бонна одной девочки сказала, что пожалуется на него; потому что садовник погрозил ему палкой за то, что он на газон за мячиком полез; потому что он обещал мальчику марку принести, а она куда-то задевалась». Разве мы видим и понимаем эти их проблемы, сложности, драмы?

Мы, взрослые, убеждены в том, что понимаем всё, уже только потому, что мы взрослые. Мы не допускаем мысли, что ребёнок может понимать что-либо лучше нас. Но дети намного сильнее чувствуют и яснее, чем мы, сознают всю меру непонимания, разделяющего нас. В какой-то момент оно открывается ребёнку и становится ещё одной драмой его детства. Эту драму ещё столетие назад описал будущий нобелевский лауреат Герман Гессе в новелле «Душа ребёнка» (1919). Случайно оказавшись один в кабинете отца, мальчик из любопытства заглядывает в ящик стола, где обнаруживает несколько ягод инжира. Поддавшись искушению, он съедает их. Тут же его начинают мучить совесть и страх наказания. Отец вернулся домой вечером, а пропажу заметил только утром следующего дня, когда сын успел уже сто раз раскаяться в том, что сделал. Отец мог бы рассмеяться и не придать значения этой безобидной детской шалости, но тогда он не был бы настоящим взрослым. С педантичностью истинного взрослого он устраивает настоящее расследование, увенчивающееся победоносным уличением ребёнка в краже. И ребёнок, вчера ещё искренне готовый умереть от раскаяния, сегодня вместе с болью чувствует упрямство и озлобление. «Когда он спросил: „Значит, ты украл винные ягоды?” – я смог только кивнуть головой. Лишь слабо кивнуть удалось мне и тогда, когда он пожелал узнать, жаль ли мне, что так вышло. Как мог он, большой, умный человек, задавать такие дурацкие вопросы! Неужели мне могло быть не жаль! Неужели ему не видно было, какую мне всё это причиняет боль, как надрывает сердце! Неужели я мог ещё радоваться своему поступку и этому несчастному инжиру! Наверное, впервые за свою детскую жизнь я почувствовал, я почти отчётливо осознал, как ужасно могут не понимать, мучить, терзать друг друга два родных, полных взаимной доброжелательности человека и как тогда любые речи, любое умничанье, любые разумные доводы лишь подливают яду, приводят лишь к новым мукам, новым уколам, новым промахам. Как это так получалось? Но так получалось, так выходило. Это было нелепо, это было безумно, хоть смейся, хоть плачь – но было именно так».