Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Но дело не только и, может даже, не столько в буллинге, сколько в общей атмосфере, царящей в школе, в степени одичания детей даже из самых, казалось бы, респектабельных семей. Вот ещё одно сообщение на сайте «Эха Москвы»: 26 февраля 2019 года в весьма престижной московской школе подрались три девочки девяти- и восьмилетнего возраста. В мои школьные годы (а они проходили полвека назад в самой обычной школе в совсем не аристократичном районе одесской Молдаванки) девочки никогда не дрались: их конфликты ограничивались словесной перепалкой, последствием которой были только раскрасневшиеся лица. Теперь всё куда серьёзнее: ожесточённая драка, закрытые травмы живота, сотрясение мозга, черепно-мозговая травма, госпитализация. Результаты, вполне достойные разборки взрослых алкашей в пивной. Прогресс, как видим, налицо – прогресс кризиса образования. Не стоит думать, что такое возможно только в России. Увы, всё гораздо хуже: реже или чаще, с некоторыми вариациями в конкретных сценариях, но это происходит во всём мире. Неслучайно травля в школе называется английским словом «буллинг».

Школа закономерно рождает насилие, потому что всеми своими основами противоречит природе ребёнка. Это было осознано уже достаточно давно. Из этого осознания родились попытки радикально изменить школу, некоторые из них были достаточно успешны: вспомним, например, педагогическую систему итальянки Марии Монтессори, по принципам которой уже целое столетие работают многочисленные школы в самых разных странах мира.

Сто лет назад, в 1920 году, известный швейцарский педагог Адольф Ферье публикует манифест «Преобразуем школу», в 1921 году он инициирует проведение в Кале первой конференции по новому образованию, а в 1922 году издаёт книгу «Активная школа», до сих пор переиздающуюся. В этой книге он лаконично и точно охарактеризовал главные пороки школы: «И сотворили Школу так, как велел им дьявол. Ребёнок любит природу, поэтому его замкнули в четырёх стенах. Ребёнку нравится сознавать, что его работа имеет какой-то смысл, поэтому всё устроили так, чтобы его активность не приносила никакой пользы. Он не может оставаться без движения – его принудили к неподвижности. Он любит работать руками, а его стали обучать теориям и идеям. Он любит говорить – ему приказали молчать. Он стремится понять – ему велели учить наизусть. Он хотел бы сам искать знания – ему они даются в готовом виде. И тогда дети научились тому, чему они никогда бы не научились в других условиях. Они научились лгать и притворяться». А ложь и притворство неминуемо рождают насилие.

Приблизительно в то же время Мария Склодовская-Кюри, мудрая женщина, дважды лауреат Нобелевской премии, хорошо знающая цену образованию и знаниям, заботливая мать двух дочерей (старшая из которых, Ирен, сама станет нобелевским лауреатом), в письме к сестре Эле написала: «Иной раз у меня создаётся впечатление, что детей лучше топить, чем заключать в современные школы». Не тешьте себя иллюзией, что сегодня, спустя столетие, оснастившись электронными досками и лазерными указками, школа стала иной, лучшей. Скорее, наоборот: становясь с течением времени всё более глубоким, кризис образования становится и всё более болезненным. В школе не стало меньше лжи, лицемерия и насилия, рождённых тяжёлой школьной рутиной, бессмысленность которой интуитивно чувствуют ученики и порой ясно понимают учителя.

В такой школе наши дети проводят 11–12 лет – тех лет, когда ребёнок наиболее восприимчив и раним, когда он формируется как личность. За столько лет работы со столь податливым материалом школе удаётся основательно изуродовать духовный мир большинства детей. И когда они потом приходят в университет, они уже гораздо менее податливы воспитанию, да и университет, будучи органичным продолжением школы, не слишком от неё отличается: он тоже не занимается образованием и просвещением, университет – такое же царство абсурда, как и школа. Он тоже находится в состоянии глубокого кризиса.

Уже столетие назад были люди, которые прозорливо увидели в этом катастрофу. Так, в 1930 году выдающийся испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет в своей работе «Миссия Университета» с болью писал: «Очевидно, что произошло ужасное. Европа пожинает ныне его губительные плоды. Катастрофичность нынешней европейской ситуации заключается в том, что обыкновенный англичанин, обыкновенный француз, обыкновенный немец – люди необразованные, они не владеют жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке. Такой обыкновенный персонаж – это новый варвар, отсталый с точки зрения своей эпохи, архаичный и примитивный. Этот новый варвар – прежде всего профессионал, более знающий, чем когда-либо, но и более необразованный, – инженер, врач, адвокат, учёный». Если вспомнить хотя бы только о том, что в это время одна из самых образованных европейских наций уже начинает добровольно поклоняться бесноватому недоучке, добровольно превращаться в примитивных и беспощадных изуверов, способных жечь книги на площадях и загонять детей в газовые камеры концлагерей, то констатация Ортеги не покажется излишне эмоциональной.

Трактуя образование лишь как совокупность знаний, школа и университет ограничили свою задачу насыщением интеллекта учащегося знаниями. Они забыли о том, что у человека есть не только интеллект, но и душа. Об этом с тревогой писал Антуан де Сент-Экзюпери. Он был свидетелем ужасов гражданской войны в Испании, он видел, на что способны люди с неразвитыми душами. В 1938 году он пишет очерк «Мир или война», третью часть которого под названием «Нужно придать смысл человеческой жизни» он дописывает сразу после Мюнхенского сговора и в октябре публикует в «Пари суар». То, что в 1930 году в устах Ортеги-и-Гассета было предсказанием, теперь, в конце 1938-го, после пяти лет царствования Гитлера в Германии, после страшного кровопролития в Испании, после трагедии Мюнхена, для Сент-Экзюпери было уже очевидностью: мир идёт к катастрофе, потому что деградировал человек, лишённый души, лишённый духовной жизни. А ведь этот человек учился в школе, а то и в университете. Значит, и они делали его таким. Сент-Экзюпери пишет здесь о тогдашнем образовании: «И понемногу из нас лепили… узкого специалиста, лишённого всякой внутренней жизни. Вы мне возразите: „Нас учат, просвещают, больше, чем когда-либо, обогащают всеми завоеваниями разума”. Но до чего жалкое представление о культуре духа у того, кто полагает, будто она зиждется на знании формул, на запоминании достигнутых результатов. Самый посредственный ученик Политехнической школы, кончивший курс последним, знает о природе и её законах больше, чем Декарт, Паскаль и Ньютон. Но никогда ему в голову не придёт такой поворот мысли, какие приходили в голову Декарту, Паскалю и Ньютону. Ибо у тех сначала воспитывали душу».