Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Рядом с детьми мы кажемся себе мудрыми и совершенными, и мы делаем всё для того, чтобы и дети видели нас такими же. Как пишет Корчак, «мы скрываем свои недостатки и заслуживающие наказания поступки. Критиковать и замечать наши забавные особенности, дурные привычки, смешные стороны детям не разрешается. Мы строим из себя совершенства. Под угрозой высочайшей обиды оберегаем тайны господствующего класса, касты избранных – приобщённых к высшим таинствам. Обнажать бесстыдно и ставить к позорному столбу можно лишь ребёнка.

Мы играем с детьми краплёными картами; слабости детского возраста бьём тузами достоинств взрослых. Шулеры, мы так подтасовываем карты, чтобы самому плохому в детях противопоставить то, что в нас хорошо и ценно.

Где наши дураки, лентяи, лодыри, авантюристы, люди недобросовестные, плуты, пьяницы и воры? Где наши насилия и явные и тайные преступления? Сколько дрязг, хитростей, зависти, наговоров, шантажей, слов, что калечат, дел, что позорят! Сколько тихих семейных трагедий, от которых страдают дети, первые мученики-жертвы!»

Но дети чувствительнее, наблюдательнее и умнее, чем мы думаем, и потому, несмотря на все наши старания, мы выглядим в их восприятии совсем не так, как нам хотелось бы. Корчак передаёт нам их мнение о нас: «Взрослые не умны, они не умеют пользоваться свободой, которой располагают.

Они такие счастливые, всё могут купить, что хотят, всё им можно, а они всегда на что-то злятся, кричат по пустякам. Взрослые не всё знают, часто отвечают, чтобы отвязаться, или шутят, или так, что понять невозможно, один говорит одно, другой – другое, и неизвестно, кто говорит правду. Сколько на небе звёзд? Как по-негритянски будет тетрадь? Как засыпает человек? Живая ли вода, и откуда она знает, что сейчас ноль градусов, что из неё должен сделаться лёд? Где находится ад? Как тот пан сделал, что в шляпе из часов приготовилась яичница, и часы целы, и шляпа не испортилась: это чудо?

Смерть, животные, деньги, правда, Бог, женщина, разум – во всём примесь фальши, какой-то дурной загадки, унизительной тайны. Почему они не хотят сказать, как всё обстоит на самом деле?

Взрослые не добрые. Родители дают детям есть, но это они вынуждены делать, иначе мы бы умерли. Они ничего детям не разрешают, смеются, когда что-нибудь скажешь, вместо того, чтобы объяснить, нарочно дразнят, шутят. Они несправедливые, а когда их кто-нибудь обманывает, то они ему верят. Любят, чтобы к ним подлизывались. Когда они в хорошем настроении, то всё можно, а когда злые, то всё им мешает.

Взрослые лгут. Они не держат слова: обещают, а потом забывают, или выкручиваются, или в наказание не разрешают, да и так бы ведь не позволили.

Они велят говорить правду, а скажешь правду – обижаются. Они двуличные: в глаза говорят одно, а за глаза другое, не любят кого-нибудь, а сами притворяются, будто любят. Только и слышишь от них: «Пожалуйста, спасибо, извините, кланяюсь». Можно подумать, и в самом деле добрые». Не слишком приятно узнавать такое о себе, но разве это не правда?

И не дай Бог ребёнку дать нам понять, что именно он о нас думает на самом деле! Какими бы добрыми и любящими мы ни были, в нас всех прочно сидит шовинизм взрослых, кредо которых – «взрослый всегда прав». Извечное желание родителей доказать, что это так, заставляет нас опускаться до откровенного лицемерия и явной несправедливости. У Корчака читаем: «…Не позволяем критиковать нас детям и не контролируем себя сами.

Отпустили себе грехи и отказались от борьбы с собой, взвалив эту тяжесть на детей.

А вина ребенка – это всё, что метит в наш покой, в самолюбие и удобство, восстанавливает против себя и сердит, бьёт по привычкам, поглощает время и мысли. Мы не признаём упущений без злой воли.

Ребёнок не знает, не расслышал, не понял, прослушал, ошибся, не сумел, не может – всё это его вина. Невезение или плохое самочувствие, каждая трудность – это вина и злая воля.

Недостаточно быстро или слишком быстро и потому недостаточно исправно выполненная работа – вина: небрежность, лень, рассеянность, нежелание работать.

Невыполнение оскорбительного и невыполнимого требования – вина. И наше поспешное злое подозрение – тоже его вина. Вина ребёнка – наши страхи и подозрения и даже его старание исправиться.

„Вот видишь, когда ты хочешь, ты можешь”.

Мы всегда найдём, в чём упрекнуть, и алчно требуем всё больше и больше.

Уступаем ли мы тактично, избегаем ли ненужных трений, облегчаем ли совместную жизнь? Не мы ли сами упрямы, привередливы, задиристы и капризны?

Ребёнок привлекает наше внимание, когда мешает и вносит смуту; мы замечаем и помним только эти моменты. И не видим, когда он спокоен, серьёзен, сосредоточен. Недооцениваем безгрешные минуты беседы с собой, миром, Богом. Ребёнок вынужден скрывать свою тоску и внутренние порывы от насмешек и резких замечаний; утаивает желание объясниться, не выскажет и решения исправиться.

Не бросит проницательного взгляда, затаит в себе удивление, тревогу, скорбь, гнев, бунт. Мы хотим, чтобы он подпрыгивал и хлопал в ладоши – он и показывает ухмыляющееся лицо шута».

Наши отношения с детьми таковы, что ребёнок не может позволить себе быть с нами честным, искренним, хоть сколько-нибудь критичным. Мы на словах требуем этого от него, а на деле исключаем малейшее проявление этих качеств, ведь в противном случае нам пришлось бы самим быть честными и искренними с детьми, друг с другом в семье и со всеми остальными, а этого уже мы сами не можем себе позволить. Нам удобнее, чтоб они были не честными, а послушными, и потому именно послушание во все времена было и ныне остаётся главной детской добродетелью в глазах родителей. Ребёнок должен слушаться нас не потому, что мы познали некую великую истину, не потому, что мы достигли высокого общественного авторитета и признания, а только потому, что мы его родители. Этим послушание, которого мы требуем от детей, мало чем отличается от послушания, которого требуют от заключённых в тюрьмах и от солдат в казармах.

Но послушание, которого требуем мы, гораздо изощрённее. Тюремный надзиратель и армейский сержант требуют только послушания, тогда как родители убеждены в том, что ребёнку мало слушаться их – он обязан ещё и любить их только за то, что они – родители. Что остаётся ребёнку? Как пишет Корчак, ребёнок «не зарабатывает себе на хлеб», и, «будучи у нас на содержании, он вынужден подчиняться нашим требованиям». Вам по душе такая любовь? Не кажется ли она вам, мягко говоря, не вполне искренней и потому, мягко говоря, не вполне нравственной? А если ещё точнее, то и не вполне любовью?

Впрочем, такова почти всегда не только любовь, а вся система наших отношений с детьми. С кем ещё мы позволяем себе быть такими принципиальными и требовательными, нетерпеливыми и нетерпимыми, бестактными и невоспитанными? Со своим начальством? с коллегами? с соседями? с друзьями? с врагами? Нет, нет и нет – только с ними, с детьми. Их можно стесняться меньше всего.