Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Человечество дорого заплатило за эту ошибку, но печальнее всего то, что оно так и не исправило её. Через десять лет после окончания Второй мировой войны Эрих Фромм в книге «Здоровое общество» напишет: «Внушение людям основных идеалов и норм нашей цивилизации – это в первую очередь задача образования. Но как же малопригодна наша система образования для выполнения этой задачи!.. Наши высшие школы и колледжи по-прежнему обеспечивают своих студентов знаниями, необходимыми для выполнения практических жизненных задач, и формируют такие черты характера, которые требуются на рынке личностей. Им в очень малой степени удаётся воспитать в учащихся способность к критическому мышлению, а также такие черты характера, которые соответствовали бы идеалам, проповедуемым нашей цивилизацией. Мы в первую очередь стремимся сделать наших граждан полезными для участия в социальном механизме, а не заботимся об их человеческом развитии».

С тех пор прошло ещё полвека, но ситуация не стала лучше, скорее – наоборот. Показательно, что даже в самом конце ХХ столетия в США публикуются концептуальные научные работы с характерными заголовками: «Идея Университета. Переосмысление» (Ярослав Пеликан, 1992) и «Университет в руинах» (Вильям Ридингс, 1996). Ныне общество достаточно ясно осознаёт: современный университет находится в состоянии дезорганизации, а сама концепция, на которой он основывается, требует коренного переосмысления. Да, открываются новые школы и университеты, в них учатся всё больше и больше людей, уровень образованности неуклонно растёт, но при этом наш мир всё больше страдает от аморализма и жестокости, преступности и насилия, ксенофобии и нетерпимости, алчности и бездуховности, бороться с которыми так трудно ещё и потому, что злу служат люди, вооружённые самыми современными знаниями.

Однако грустный парадокс нашего образования заключается не только в том, что на самом деле оно не даёт образования, давно подменив его знанием, но и в том, что на самом деле оно не даёт и знания, ибо давно подменило его сведениями. Уже словарь С.И. Ожегова, вышедший первым изданием в 1949 году, определяет знание именно как совокупность сведений. А ведь словари, как известно, фиксируют то, что уже достаточно давно стало общепринятым.

Знание и сведения – очень разные вещи, и это видно даже из уже приведённых мною высказываний Ортеги-и-Гассета и Сент-Экзюпери. Выпускник тогдашнего (как и нынешнего) университета – узкий специалист, который в своей узкой области обладает большим объёмом сведений, чем жившие до него. Но он владеет именно сведениями , а не знанием , которое отличается от сведений двумя очень важными характеристиками: системностью и личным характером.

Системность означает, что знание представляет собой, по удачному определению Хосе Ортеги-и-Гассета, «жизненную систему соответствующих времени представлений о мире и человеке»; это то, что в терминах сегодняшнего дня можно обозначить как целостную картину мира. Изучение отдельных разрозненных явлений и закономерностей из отдельных разрозненных разделов отдельных разрозненных учебных дисциплин не способно сформировать у учащихся такую «жизненную систему». Ещё печальнее то, что нынешняя система образования пока ещё даже не ставит перед собой такую задачу.

Теперь о личном характере знания. «Жизненная система соответствующих времени представлений о мире и человеке» – это не только объективные факты, касающиеся событий, явлений, законов, это их неразрывная связь с убеждениями, духовными ценностями, нравственными установками, жизненными идеалами. Это то, чем ежедневно руководствуется человек в своей собственной личной жизни, это его житейская мудрость, которая у каждого человека своя. Ради знания, которое стало жизненным кредо, люди шли даже на костёр, как взошёл на него Джордано Бруно. Ради сведений на костёр не шли.

Такое знание не только насыщало ум – оно обогащало душу, оно формировало духовный облик человека, а значит, делало его образованным в настоящем значении этого слова. Только такое – ставшее глубоко личным – знание делало человека мудрым. Ещё в XVI веке это было совершенно очевидно Мишелю Монтеню, писавшему: «Не представляю себе, как можно довольствоваться знаниями, полученными из вторых рук, хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью».

Зная всё это, понимаешь, почему учёность ещё даже в представлениях XVIII века привычно связывается с мудростью и глубокой моральностью. Не зря этот век бурного развития науки и системы образования в Европе вошёл в историю как эпоха Просвещения. Но уже просветители всё чаще с горечью констатировали, что учёность теперь вовсе не является залогом духовного совершенства и высокой нравственности. На закате эпохи Просвещения её великий писатель, поэт, учёный-естествоиспытатель пишет об этом своё великое произведение – трагедию «Фауст». К этому времени знания уже переродились в сведения.

С тех пор запоминание бесчисленного количества разнородных и разрозненных сведений становится главной задачей школы и университета. Бессмысленность этого изнурительного труда была осознана уже достаточно давно и совершенно отчётливо. Вот мнение человека, не доверять которому в этом вопросе просто невозможно. Михаил Осипович Гершензон (1869–1925) был одним из образованнейших людей начала ХХ века: автор нескольких книг по истории русской общественной мысли и литературы, блестящий пушкинист, инициатор издания знаменитого сборника «Вехи» (1909), в котором поместили свои статьи практически все крупнейшие российские мыслители того времени, человек, пользовавшийся всеобщим уважением и авторитетом. Сын бедного кишинёвского еврея, он нелёгким трудом завоёвывал себе знания и потому не мог относиться к ним с нигилизмом аристократа, которому доступен любой европейский университет. Но на закате своей жизни, летом 1920 года, в письме к Вячеславу Иванову, одному из умнейших людей Серебряного века, Михаил Гершензон напишет: «Я знаю слишком много, и этот груз меня тяготит. Это знание не я добыл в живом опыте; оно общее и чужое, от пращуров и предков; оно соблазном доказательности проникло в мой ум и наполнило его. И потому, что оно общее, сверхлично-доказанное, его бесспорность леденит мне душу. Несметные знания, как миллионы неразрываемых нитей, опутали меня кругом, все безликие, все непреложные, неизбежные до ужаса. И на что они мне? Огромное большинство их мне вовсе не нужно. В любви и страдании мне их не надо, не ими я в роковых ошибках и нечаянных достижениях медленно постигаю моё назначение, и в смертный час я, конечно, не вспомню о них. Но, как мусор, они засоряют мой ум, они тут во всякий миг моей жизни и пыльной завесой стоят между мною и моей радостью, моей болью, каждым моим помыслом. Я отдал бы все знания и мысли, вычитанные мною из книг, и в придачу ещё те, что я сам сумел надстроить на них, за радость самому лично познать из опыта хоть одно первоначальное, простейшее знание, свежее, как летнее утро». Так мудрый человек ощущает бессмысленность знаний, которые добыты не им самим, которые никак не связаны с его собственной жизнью, которые не были нужны ему ни в любви, ни в страдании, которые давались нелёгким трудом, а теперь воспринимаются как ненужный мусор. Так мудрый человек ощущает бессмысленность и ненужность знания, превратившегося в груду сведений.