Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Вот из этой-то разности – почти все извечные проблемы человеческой истории: ненависть и порождаемые ею агрессия, бесконечные потрясения и войны. Сто лет назад известный американский историк Генри Адамс сказал: «Политика, каким бы ни было её кредо, на практике есть систематическая организация ненависти». С тех пор мало что изменилось: ненависть и поныне лежит в основе нашей общественной жизни.

Мы верим в Бога и свято чтим его гуманные заповеди, мы ходим в церковь, подаём милостыню и постимся, но и сегодня горят храмы разных конфессий, подожжённые благочестивыми сторонниками какой-нибудь иной веры. И сегодня справедливы слова, сказанные Марком Твеном: «Человек – религиозное животное; единственное животное, которое любит ближнего своего, как самого себя, и перерезает ему глотку, если расходится с ним в богословских вопросах».

Мы все высоко ценим свободу, мы готовы отстаивать её во всех её проявлениях, но как же по-разному мы представляем себе её! Как заметил Авраам Линкольн, «овца и волк по-разному понимают слово „свобода”, в этом и суть разногласий, господствующих в человеческом обществе». И это наполняет нашу жизнь конфликтами, неприязнью, ненавистью, ведь «самые глубокие противоречия между людьми, – писал уже в ХХ веке выдающийся философ Карл Ясперс, – обусловлены их пониманием свободы». Едва ли не каждый из конфликтов, сотрясающих ныне мир, – яркий тому пример.

Мы любим спорт, мы ценим благородные принципы fair play, но мы болеем за разных спортсменов и разные клубы. И это одно часто становится поводом для ненависти. Массовые побоища футбольных фанатов давно уже стали обыденностью. Но для меня более показательным стал другой случай. Самым выдающимся советским футболистом был, несомненно, Лев Яшин – олимпийский чемпион, бронзовый призёр чемпионата мира, чемпион Европы, серебряный призёр Кубка Европы, пятикратный чемпион СССР, лучший вратарь ХХ века по версиям всех мировых футбольных ассоциаций, игрок сборной мира, единственный вратарь в истории, получавший «Золотой мяч». Его любили, им восхищались и гордились во всём мире. Но у себя на родине Лев Иванович всю жизнь играл за один клуб – московское «Динамо», и в глазах многих болельщиков других футбольных клубов это делало его врагом. И когда после смерти великого футболиста в марте 1990 года его «Динамо» вышло на игру, фанаты их соперников развернули над трибунами гигантский транспарант: «Сдох ваш Яшин – сдох-нет и „Динамо”!». Вот такая любовь к спорту, вот такая fair play.

Дело не только в том, что разные люди придерживаются разных взглядов – дело, прежде всего, в том, что каждый считает истинными только свои убеждения. Отсюда-то и рождается ненависть, фермент которой вызывает мгновенное «перекисание» высоких идеалов: патриотизм парадоксально оборачивается шовинизмом, любовь к Богу – ненавистью к людям иной веры, стремление к справедливости – безудержной жестокостью. Цивилизованный XX век с его двумя мировыми и десятками локальных войн, с расовой сегрегацией и холокостом, с нацизмом и сталинским социализмом, с ГУЛАГом и голодомором, с бесконечными политическими скандалами и побоищами на стадионах убедительно доказал, что самые разные и даже самые высокие идеалы очень часто становятся орудиями ненависти.

Когда такое происходит, тогда и сам человек из гуманного поборника высокой идеи неминуемо превращается в орудие ненависти. О том, как это случается, прекрасно написал полвека назад живший в Париже русский поэт-эмигрант Георгий Иванов:

Иду – и думаю о разном,

Плету на гроб себе венок,

И в этом мире безобразном

Благообразно одинок.

Но слышу вдруг: война, идея,

Последний бой, двадцатый век…

И вспоминаю, холодея,

Что я уже не человек,

А судорога идиота,

Природой созданная зря, —

«Урра!» из пасти патриота,

«Долой!» из глотки бунтаря.

Ещё один парадокс заключается в том, что, когда наши такие разные взгляды и убеждения начинают осознавать себя единственно правильными и превращаются в орудия ненависти, то различия между ними стираются, и они становятся похожими, как похожи гитлеровский режим и сталинский. И тогда для человека, если он ещё не превратился в «судорогу идиота», любые идеалы и убеждения теряют смысл, вызывая лишь раздражение и неприятие.

В такой ситуации оказался в конце 1911 года выдающийся испанский философ и писатель Мигель де Унамуно. В разгар политической борьбы, когда все пытались перетянуть его на свою сторону, он спрятался от мира, уединившись в своём доме. В статье «Читая Флобера» он напишет: «К чему мне в эти дни выходить из дому? Ради чего? Чтобы меня выводили из себя своими глупостями монархисты или республиканцы, консерваторы или либералы, карлисты или социалисты? Выйти, чтобы выслушивать советы верующего глупца, никогда не сомневающегося, или глупца свободомыслящего, столь же самоуверенного? Нет, нет и ещё раз нет!» То же ощущение выразит полвека спустя Георгий Иванов, написав о давно преследующей его злости:

Накипевшая за годы

Злость, сводящая с ума.

Злость к поборникам свободы,

Злость к ревнителям ярма,

Злость к хамью и джентльменам —

Разномастным специменам

Той же «мудрости земной»,

К миру и стране родной.

Так вера в высокие принципы парадоксально оборачивается неприятием любых идеологем.

Начиная обозрение этой темы, мы предположили, что общественная деятельность наполняет нашу жизнь смыслом и таким образом делает её более счастливой. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что и эта идея давно уже вызывает у мыслящих людей серьёзные сомнения.

В 1909 году в Петербурге выходит в свет знаменитый сборник «Вехи», в котором крупнейшие тогдашние мыслители дали нелицеприятную характеристику идеологии русской революционной интеллигенции. Не зря вождь большевиков Ленин до конца своих дней ненавидел эту книгу. В опубликованной в ней статье «Творческое самосознание» Михаил Гершензон писал: «Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека?…Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: „Все на улицу! Стыдно сидеть дома!” – и все сознания высыпали на площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ – да оно и легче и занятнее, нежели чёрная работа дома.

Никто не жил – все делали (или делали вид, что делают) общественное дело. Не жили даже эгоистически, не радовались жизни, не наслаждались свободно её утехами, но урывками хватали куски и глотали, почти не разжёвывая». И ради чего всё это было? Теперь, по прошествии столетия, огромность и бессмысленность добровольных жертв, принесённых «на алтарь революции», вполне очевидна. Но научились ли мы после этого жить иначе?