Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

В ХХ веке идеи мироздания как единой системы разрабатывали такие выдающиеся учёные, как Тейяр де Шарден, Константин Циолковский, Владимир Вернадский, Карл Густав Юнг, Альфред Норт Уайтхед, Сэмюэль Александер. Эти идеи нашли своё развитие в концепциях биосферы и ноосферы, создававшихся на стыке биологии, физики, геологии и химии. Эти идеи нашли своё подтверждение в развитии квантовой физики, обосновавшей концепцию мироздания как единого квантового поля, которое, подобно паутине, распространено по всему пространству и времени и соединяет собой энергию, вещество и существование в единую систему.

Зная всё это, уже не удивляешься тому, что через две с половиной тысячи лет после Будды великий физик Эйнштейн своими словами в точности повторит сказанное Просветлённым: «Человек – это часть целого, которое мы называем Вселенной, часть, ограниченная во времени и в пространстве. Он ощущает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального мира, что является своего рода оптическим обманом. Эта иллюзия стала для нас темницей, ограничивающей нас миром собственных желаний и привязанностей к узкому кругу близких нам людей. Наша задача – освободиться из этой тюрьмы, расширив сферу своего участия до всякого живого существа, до целого мира во всём его великолепии».

Вдумаемся в сказанное великим учёным. Для Эйнштейна отделённость человека от мира – это иллюзия, превратившая нашу жизнь в заключение в камере-одиночке. Освободиться из неё – значит ощутить свою связь с каждым живым существом, со всем огромным и разнообразным миром. Но возможно ли это освобождение? Несомненно, возможно. Почему об этом можно говорить с уверенностью?

Прежде всего, потому, что одиноким человек ощутил себя относительно недавно. Как известно, художественная литература всегда точно отражает духовное состояние человека. И вот что показательно: в европейской словесности тема одиночества становится одной из ведущих лишь в эпоху романтизма, а ведь это уже ХIХ век, время Байрона, Гофмана, Мицкевича, Пушкина, Шевченко. «Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить», – напишет Лермонтов в стихотворении «Одиночество» (1830). Трудно поверить, что в свои 16 лет юный поэт уже успел так сильно настрадаться от одиночества, в этом, скорее, стоит видеть дань романтической риторике. Но ещё совсем недавно, в ХVIII веке, поэты не жаловались на извечное человеческое одиночество, как не жаловались на него люди древности и античности, Средневековья и Возрождения, барокко и классицизма.

Почему они не знали мук одиночества? Да только потому, что чувствовали и понимали взаимосвязанность всего сущего и ощущали свою тесную связь со всем, что есть в мире. За два тысячелетия до Эйнштейна Цицерон сказал: «Все элементы мироздания гармонично связаны между собой». Связь человека с мирозданием была тем более прочной, что почти всё, что его окружало, как и сам человек, было одухотворено, обладало душой. Уже Аристотель говорил о душе у растений и животных.

Средневековье сделало эту связь всеобщей: всё в мире создано Богом, во всём проявляется Божественное начало, и благодаря этому человек ощущает родственную связь со всем окружающим. Живший в начале XIV века немецкий теолог и философ Мейстер Экхарт в одной из своих проповедей сказал: «Бог равно близок нам во всех своих творениях. Мудрый человек говорит: „На все создания раскинул Господь тенета и сети Свои, так что, кто хочет видеть Его, может найти Его и узнать в каждом творении”. Только тот воистину познаёт Бога… кто видит Его во всём».

А если так, то стоит ли удивляться тому, что думавший так же столетием раньше святой Франциск Ассизский проповедует птицам, беседует с деревьями, уговаривает волка никого не убивать. Для него все они – его братья. Современник Франциска писал: «Его любовь и сострадание простирались на всю немую и неразумную тварь, на гадов, на птиц и на все прочие одушевлённые и неодушевлённые создания, даже на камни и скалы. Он хотел идти к императору и умолять его, чтобы тот запретил убивать братьев жаворонков… Ученик Франциска святой Антоний из Падуи проповедует рыбам, обращаясь к ним «братья мои, рыбы». Конечно, не каждый тогда так остро ощущал своё родство со всем, что есть в мире, как Франциск и Антоний, но разница была только в степени остроты.

Это ощущение в полной мере было присуще также людям Возрождения и барокко. Блестяще образованный английский поэт XVII века Джон Донн напишет в одном из своих стихотворений:

Адамов сын и зверь, трава

И червь, и камень бездыханный

Способны и любить

И ненавидеть. Всех связует нить,

Любой владеет чем-то, дабы жить.

В это же время в далёкой от Англии Японии другой поэт – одинокий странник Мацуо Басё – напишет:

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Так мог написать только человек, ощущавший в больном одиноком гусе своего брата.

Эта способность, встречаясь всё реже, ещё сохранится и в XVIII веке, и позже. В середине ХIХ века ещё спросит американский писатель Генри Торо: «Почему я должен чувствовать себя одиноким? Разве наша планета лежит не на Млечном Пути?» В 1916 году Николай Гумилёв ещё напишет стихотворение «Деревья», в котором будут такие строчки:

Я знаю, что деревьям, а не нам

Дано величье совершенной жизни:

На ласковой земле, сестре звездам,

Мы – на чужбине, а они – в отчизне.

Есть Моисеи посреди дубов,

Марии между пальм… Их души, верно,

Друг другу посылают тихий зов

С водой, струящейся во тьме безмерной.

Через шесть десятилетий эту же мысль выскажет Борис Чичибабин в своей «Оде тополям»:

Давно ль мы все из чувственной шерсти

и шумно дышим сумраком и бездной,

и лишь во снах дано нам дорасти

до невозможной нежности древесной.

Ещё скажет выдающийся немецкий писатель, нобелевский лауреат Герман Гессе: «Любой камень, любая травинка, любой цветок, любой куст, любой зверь растёт, живёт, действует и ощущает лишь по „собственному нраву”, и в этом-то основа того, что мир добр, богат и прекрасен».

Но в XX веке уже только немногие ощущают свою связь со всем в мире, как, например, герой автобиографического романа Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева», безуспешно пытавшийся доказать своей любимой, «…что нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни. Она смеялась: „Это только пауки, миленький, так живут!”»

В XX веке человеку с западным образом мышления нелегко даже просто заметить эту другую жизнь рядом с собой и признать её равенство твоей собственной, как передал его писатель Юрий Олеша в автобиографической книге «Ни дня без строчки»: «Кроме меня, живут разнообразнейшие живые создания. Например, тот странный жучок, который перебирается с кочки на травинку, когда бывает момент, когда он вдруг встаёт почти отвесно и когда понятно, почему он именно перебирается, а не быстро движется – он щит, крохотный щит, который тяжело поднимать на почти невидимых ножках. Как он называется, этот жук-щит? Я иногда думаю, что и ему дана жизнь – та же жизнь, что и мне, именно та же, потому что вряд ли существуют иные формы жизни, кроме единственной – жизни в смысле ощущения „я живу”.