Евгений Черноиваненко - Логика человеческой жизни

Но даже на рубеже XX–XXI столетий вполне цивилизованный человек «от мира сего», вроде успешного американского адвоката Джерри Спенса, оказывается способным подняться над обычным человеческим шовинизмом по отношению ко всему существующему вне его и признать: «Любой цыплёнок, которого мы сгрызём вместе с гамбургером на завтрак, испытывает ту же гамму главных чувств, что и мы: гордость, страх, ярость, даже любовь, как квохчущая над цыплятами клуша.

Свиньи, собаки и бурундуки переживают те же чувства, что и люди. Собаки чувствуют любовь и ненависть, знают, что такое преданность. Они играют и смеются. То же самое умеют и свиньи, которых мы любим в виде отбивных. Мускусная крыса, бобр и лиса, с которых мы сдираем шкурки так, как будто под ними нет ничего живого, – чувствующие существа. Животные исполнены юмора и радости. Всё живое на этой земле чувствует. Цветы растут лучше, когда их любят. Говорят, что они сморщиваются от страха, когда кто-нибудь наклоняется, чтобы их сорвать. <���…>

Всякое живое существо чувствует, и чувства являются одним из измерений нашей вселенной. Осмелюсь сказать, что камни чувствуют тоже, по-своему. И звёзды. Если мы можем чувствовать звёзды, их красоту, их величие, как можем мы быть столь высокомерными, чтобы настаивать, что звёзды, которые населяют Вселенную миллиарды лет, со времени большого взрыва, не имеют чувств? Любой астроном или астрофизик скажет вам, что звёзды живут своей собственной жизнью. Как же можем мы с нашими мизерными знаниями, с таким слабым пониманием, таким недолговечным существованием, мы, живущие, но неспособные толком понять жизнь самого простого существа – клетки, как можем мы заявлять, что Вселенная лишена каких-либо чувств, кроме наших собственных?» – спрашивает Джерри Спенс, и с этим трудно не согласиться.

В нынешнем постиндустриальном обществе стремление покорить природу всё чаще сменяется стремлением сберечь, сохранить и познать её. И потому сегодня всё больше людей думают так, как Джерри Спенс, однако у большинства это чувство общности с миром атрофировано настолько бесследно, что только мощное потрясение, вызванное близостью смерти, может помочь человеку вновь ощутить его. Доктор Рэймонд Моуди, много лет изучавший опыт околосмертных переживаний, писал в своей книге «Жизнь после жизни. Свет вдали»: «Люди, побывавшие на пороге смерти, возвращаются „оттуда” с чувством, что всё во Вселенной взаимосвязано. Им трудно как-то более разумно выразить эту совершенно новую для них концепцию, но большинство из них начинают с уважением относиться к природе и окружающему миру.

Красочное описание этого чувства дал мне один весьма деятельный и достаточно разумный бизнесмен, испытавший околосмертные переживания во время остановки сердца, когда ему было шестьдесят два года:

«Первое, что я увидел, когда очнулся в больнице, был цветок, и при взгляде на него я заплакал. Поверишь ли, пока я не побывал у порога смерти и не вернулся оттуда, я никогда по-настоящему не видел цветок. И первое по-настоящему значимое понимание, которое я вынес оттуда, заключалось в том, что все мы являемся частью одной огромной живой Вселенной. Если кто-то считает, что может причинить вред другому человеку или другому живому существу без всякого вреда для себя, он жестоко ошибается. Теперь, когда я смотрю на лес, или на цветок, или на птицу, то говорю: „Это я сам, это часть меня”. Мы связаны со всем сущим, и если мы шлём любовь всем, с кем связаны, то чувствуем себя счастливыми».

Как же случилось так, что мы утратили это ощущение своей живой связи со всем существующим? Почему мы забыли о ней и таким образом обрекли себя на разлад с миром и безысходное одиночество? Уже полтора века назад этими вопросами задавался Тютчев:

Невозмутимый строй во всём,

Созвучье полное в природе, —

Лишь в нашей призрачной свободе

Разлад мы с нею сознаём.

Откуда, как разлад возник?

И отчего же в общем хоре

Душа не то поёт, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

Напомню, что «мыслящий тростник», по известному выражению французского философа и математика Блеза Паскаля, – это человек.

Может, мы уже рождаемся такими, и тогда нам не в чем себя винить? Оказывается, нет: мы рождаемся «нормальными», и, пока мы дети, мы ещё нормальны: мы явственно ощущаем своё родство со всем в мире. И даже в зрелые годы мы часто ещё помним это удивительное ощущение, как помнил его Николай Гумилёв, написавший в стихотворении «Детство» (1916):

Я ребёнком любил большие,

Мёдом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру.

Сердце билось ещё блаженней,

И я верил, что я умру

Не один – с моими друзьями,

С мать-и-мачехой, с лопухом,

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всём.

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

А через два десятилетия Януш Корчак в своей книге «Право ребёнка на уважение» напишет об этом: «Светлый ребячий демократизм не знает иерархии. Прежде времени печалит ребёнка пот батрака и голодный ровесник, злая доля Савраски и зарезанной курицы. Близки ему собака и птица, ровня – бабочка и цветок, в камушке и ракушке он видит брата. Чуждый высокомерию выскочки, ребёнок не знает, что душа только у человека».

И всё-таки: как же случилось, что мы утратили это ощущение своей живой связи, своего родства со всем существующим? Почему мы забыли о них и таким образом обрекли себя на разлад с миром и безысходное одиночество? Это очень интересная и очень широкая тема, которой можно было бы посвятить специальное исследование; однако это отдельная тема, и её сколько-нибудь подробное рассмотрение надолго уведёт нас в сторону от основной нашей темы – темы счастья. Вот почему здесь и сейчас мы можем позволить себе только очень краткий и потому схематичный ответ на эти вопросы.

Как часто бывает, когда речь заходит о крупных проблемах, онтогенез повторяет филогенез, то есть развитие отдельного человека повторяет путь развития всего человечества. Если говорить о проблеме единства человека и мира, наше детство можно уподобить Средневековью в истории человечества.

Как известно, жизнь человека той эпохи была очень тесно связана с жизнью природы. Она определялась сменой времён года, практически полностью зависела от погоды и непогоды, от урожая и неурожая. Поэтому человек относился к природе с благоговейным уважением, он слушал её с напряжённым вниманием, при этом он умел понимать её язык, на котором она сообщала ему свои тайны. Человек ощущал себя органичной частицей мира природы, всего мироздания. Он находился в многообразных живых взаимоотношениях буквально со всем, что существовало в мире. Современному человеку сегодня трудно представить себе это во всей полноте. Блестящий знаток той эпохи Арон Гуревич в своей книге «Категории средневековой культуры» (1972) отмечал, например, что тогда «в качестве обвиняемого в преступлении мог быть привлечён не только человек, но и животное или даже неодушевлённый предмет». Это показывает, что люди, животные и вещи были равны тогда даже в юридическом отношении.