Марвин Минский - Машина эмоций

Когда Джоан находится среди друзей, она считает себя вполне общительным человеком. Но, окруженная незнакомцами, она ощущает тревогу, замкнутость и нерешительность. Ведь как мы сказали в разделе 4.8, каждый человек создает разные модели себя, чтобы использовать их в разных контекстах и сферах. Таким образом, разум Джоан изобилует различными моделями себя – прошлыми, настоящими и будущими Джоан; некоторые из них представляют собой остатки предыдущих Джоан, тогда как другие воплощают надежды на то, какой она станет в будущем. Среди этих моделей есть сексуальные и социальные Джоан, атлетические и математические, музыкальные и политические, а также различные профессиональные.

Когда эти «субличности» активно играют свои разные роли, каждая из них может до определенной степени контролировать разные наборы целей и навыков – и, соответственно, использовать несколько разнящиеся способы думать. Однако им всем понадобится общий доступ к значительной части ресурсов человека, а также к пластам житейского знания. То есть этим субличностям часто приходится соревноваться за контроль над процессами высокого уровня.

Например, представьте, что Джоан выполняет свои профессиональные обязанности, но неожиданно какая-то социальная часть ее разума напоминает ей о времени, когда она была вовлечена в неприятные для нее отношения. Джоан пытается отряхнуть эти воспоминания, но в итоге обнаруживает, что по-детски оценивает, как родители отнеслись бы к ее поведению. Либо она может осознать, что рассматривает себя в данный момент как партнер по бизнесу, или как человек, который занимается исследованиями, или как член семьи, как человек, состоящий в любовной связи, или как человек, которого беспокоит боль в колене.

Начав подобную цепочку повседневных размышлений, мы часто переключаемся между разными субмоделями, а углы зрения, под которыми они смотрят на мир, могут отличаться, потому что мы используем их для разных целей. Поэтому, когда человеку нужно принять решение, результат будет отчасти зависеть от того, какая из его субличностей в данный момент активна. Деловая самость Джоан, возможно, будет склонна принять решение, которое принесет ей больше всего выгоды; ее Этическая самость может выбрать вариант, полнее соответствующий ее идеалам; Социальная самость может склониться к решению, которое больше всего порадует ее друзей. Например, когда мы определяем себя как члена социальной группы, мы можем разделить с этой группой триумфы и поражения, гордость и стыд, в то время как человек, вовлеченный в бизнес, вполне возможно, постарается подавить в себе эти чувства. Таким образом, как мы уже говорили в главе первой, каждое крупное изменение в эмоциональном состоянии может вывести на передний план другую субличность:

Когда кто-то, кого вы знаете, влюбляется, возникает ощущение, как будто перед вами почти что другой человек: он думает иначе, у него появляются иные цели и приоритеты. Как будто где-то щелкнули выключателем и запустили новую программу.

Каждый раз, переключаясь между субличностями, мы с большой вероятностью изменим способ мышления, но из-за того, что контекст остается неизменным, мы сохраняем некоторые из приоритетов, целей и ограничений, так же как часть содержания кратковременной памяти, а также оставляем включенными некоторых ментальных Критиков.

Однако некоторые из подобных изменений бывают более серьезными – и вы зачастую можете услышать сенсационные истории о людях, которые переключаются между совершенно разными личностями. Но, хотя подобные экстремальные случаи крайне редки, каждый человек переживает перемены настроения, в ходе которых проявляет разные наборы намерений, типов поведения и качества личности. В таких случаях, будь эти изменения короткими или длительными, та субличность, которая в данный момент вас контролирует, может запустить определенный набор взглядов и целей, которые в данный момент будут вам казаться вашей «истинной» сущностью.

Августин: Какова природа моя? Жизнь пестрая, многообразная, бесконечной неизмеримости! Широки поля моей памяти, ее бесчисленные пещеры и ущелья полны неисчислимого, бесчисленного разнообразия: вот образы всяких тел, вот подлинники, с которыми знакомят нас науки, вот какие-то отметины и заметки, оставленные душевными состояниями, – хотя душа их сейчас и не переживает, но они хранятся в памяти, ибо в памяти есть всё, что только было в душе [139] «Исповедь», перевод М. Е. Сергеенко. .

Иногда имеет смысл думать о Самости как о постоянной, неизменной единице. Но можете ли вы сказать, что не изменились по сравнению с тем, кем были десять минут назад? Или вы больше похожи на нож, которому заменили как рукоятку, так и лезвие? Вы определенно не похожи на текст в изданной книге, чье «содержание» не меняется изо дня в день. Однако же определенный объем ваших знаний остается неизменным – и отличным от знаний остальных людей, – поэтому есть версия, что наши «идентичности» в основном заключаются в содержании нашей памяти.

Утверждение, что это тот же человек, который что-то сделал в прошлом, зачастую опирается не на знание того, что это действие совершило то же самое тело, а на другое основание: человек с большой точностью помнит предыдущую ситуацию, демонстрирует сходные персональные реакции и проявляет те же навыки.

Однако это ощущение идентичности может поблекнуть, когда интерпретация далеких воспоминаний меняется.

Уильям Джеймс: [Когда больше не чувствуется непрерывность], ощущение идентичности тоже уходит. Мы слышим от родителей разные рассказы о нашем раннем детстве, но не воспринимаем их как собственные воспоминания. Неприличные детские выходки не вызывают смущения, а остроумные высказывания – гордости за них. Ребенок, о котором рассказывают родители, для нас – чужое существо, с которым мы ассоциируем себя не больше, чем с каким-нибудь посторонним ребенком на улице. Почему? Отчасти потому, что ранние годы прорежены большими промежутками во времени и мы не можем дотянуться до них цепочкой непрерывных воспоминаний; отчасти потому, что с этими историями нам не приходит восприятие того, как мыслит ребенок… Примерно то же самое происходит с событиями, о которых остались только смутные воспоминания. Мы с трудом понимаем, считать ли их своими или отринуть как фантазии либо события, о которых мы читали или слышали, но не проживали их сами… Ощущения, которые их сопровождали, так безнадежно забыты, что решительного суждения об идентичности сделать уже никак нельзя [Джеймс, 1890].