Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

Конечно, тысячу раз был прав Ландау, что надо работать, потому что это интересно, потому что хочешь выяснить тот или иной вопрос, понять новое или сложное явление, решить какую-то задачу. Только это, а никак не стремление сделать великое открытие, должно двигать исследователем. Тем более что ставить себе заведомой целью совершить переворот в науке — абсурд.

Но о таких, которые задались целью непременно перевернуть науку и возвеличиться в науке, — о тех и говорить не хочется. Равно как о всяких карьеристах и конъюнктурщиках от науки.

Ландау таких презирал высочайшим образом. И не упускал случая сообщить им об этом. Вот один из его афоризмов: «„Жрец науки“ — это человек, который жрет благодаря науке». Или усиленный вариант: «Единственное, что связывает „жрецов науки“ с наукой, — что они жрут благодаря ей, никакого другого отношения к науке они не имеют».

Вероятно, отсюда и его нелюбовь к слову «ученый». «Ученым может быть пудель», — как-то сказал он.

Между прочим, мне вспомнился рассказ одной из участниц первой вирусологической экспедиции 1937 года. На вокзале Владивостока, где они выгрузились с лабораторным имуществом, их окружили мальчишки. «Это ученые свинки?» — спросил один из них, показывая на клетки с морскими свинками. «Это мы ученые, а не свинки», — ответила Шубладзе.

Действительно, «я ученый, ты ученый, мы ученые» — не звучит. Для внутреннего употребления это слово никак не идет. Но в разговоре с широким кругом людей, большинство из которых не имеет отношения к научной работе, оно есть просто указатель профессии, не больше, и никакого «возвеличивающего подтекста» не имеет. Поэтому мне его придется применять, и пусть не кривятся «товарищи ученые».

Так вот, речь идет о месте Ландау в физике, о том, что и сколько он сделал. Об его, так сказать, «абсолютной ценности» для науки.

Конечно, что бы там ни говорили, убеждена — он не мог не задумываться об этом. Например, хорошо известна его классификация физиков-теоретиков по их вкладу в науку, обычно принимаемая как некая «шутка гения», к тому же стремящегося все и вся классифицировать и систематизировать. Физики разделялись на пять классов. Половинный класс занимал один Эйнштейн, в первом был прежде всего Бор, а за ним — Шрёдингер, Гейзенберг, Дирак, Ферми… Себя Ландау поместил только в двухсполовинный класс и лишь через много лет перевел во второй. Деятельность теоретиков оценивалась им по логарифмической шкале. Это означало, что находящийся в каждом последующем классе сделал для науки в десять раз меньше, чем физик предыдущего класса. Словно в круг Дантова ада, в пятый класс Ландау поместил тех, кого он называл «патологи».

Несмотря на шуточный антураж этой классификации, она представляется совсем не случайной и по сути совсем не шуткой. И дело вовсе не в любви Ландау все классифицировать.

На меня, например, произвел впечатление известный рассказ В. Л. Гинзбурга:

«Талант Ландау так ярок, техника так отточена, что, казалось бы, он мог сделать еще больше, решить еще более трудные проблемы. Как-то к слову пришлось, и я сказал это Льву Давидовичу, но он, словно и раньше думал об этом, очень четко ответил: „Нет, это неверно, я сделал что мог“».

Может быть, я ошибаюсь, но за этой неэмоциональной, сдержанной фразой слышится много скрытых эмоций. Безусловно, он об этом думал, и, вероятно, думал не единожды.

— Он никогда об этом не говорил, — сказал один из его ближайших учеников и друзей.

Это, конечно, не ответ и не аргумент. Больше того — мне сейчас кажется вполне объяснимым, даже естественным, что Ландау не разговаривал на подобные темы как раз со своими учениками. Такое вполне соответствовало стилю отношений в его школе.

Именно не престиж вовсе, не самолюбие, а скорее положение главы школы, мэтра, но еще больше — стиль самих отношений, стиль самой школы, насмешливый, ироничный, без сантиментов и излияний, — вот что накладывало запрет на многие темы и предметы разговоров.

«Это факт вашей биографии», «Это может интересовать только вашу жену» — так любил говорить Дау, и нередко подобной репликой он мог прервать кого-нибудь во время научного сообщения, если вдруг докладчик начнет делиться «домашними» подробностями, вроде того, как ему удалось получить данный результат.

Такой стиль был создан самим Ландау и охотно подхвачен его учениками. Не мог же он сам после этого, разговаривая с ними о физике, обсуждать такой вот «факт своей собственной биографии»… Законодатель, законоучитель — вот кем он был в своей школе, и не ему было отступать от укоренившихся «правил игры». Так в чем-то он сам пожинал то, что посеял.

Все чаще кажется, что были некоторые его особенно затрагивающие события, стороны жизни, в обсуждении которых Ландау был менее откровенен как раз с теми, с кем более всего общался и был, казалось, ближе всего, — со своими учениками и друзьями-физиками, с теми, кто составлял школу Ландау. Именно перед ними в чем-то он раскрывался менее всего, о чем-то с ними просто никогда не говорилось. А другим, или не имеющим вовсе никакого отношения к физике, или физикам, не связанным с ним постоянными и прочными «научными узами», вдруг могли открыться какие-то мысли, самооценки, очень много говорящие, его переживания, подчас очень глубокие и, как это ни покажется странным, именно связанные с его работой, с физикой, с его местом в ней.

Вспомним разговор Ландау с Гинзбургом. Ответ Ландау был лаконичным, но он был…

А еще был такой эпизод. Двадцатидвухлетняя девчонка, считавшая, что красивей ее нет никого на свете, полная самомнения и от этого несколько развязная, покачивая ножкой, заявила в ответ на ухаживания Ландау:

— Вот если бы вы были гением…

На что Дау очень серьезно заметил:

— Нет, я не гений. Вот Бор гений. И Эйнштейн гений. А я не гений. — И, помолчав: — Но я очень талантливый. — И после паузы снова: — Я очень талантливый.

А М. А. Корец вспоминает, как еще в двадцатые годы Ландау тоже очень серьезно, как ему показалось, сказал:

— Я не самый талантливый, но я самый лучший человек в мире.

Правда, Е. М. Лифшиц по этому поводу заметил, что он не представляет себе, чтобы подобное было сказано Ландау хотя бы без внутренней усмешки, без тени юмора.

Пусть так, но все же трудно поверить, что каждый раз это были ничего не значащие слова: сболтнулось так, к случаю. Скорее они свидетели того, что не единожды, а в разные годы размышлял он о себе и давал себе оценку, определял свою роль, свое место в физике, подводил какие-то итоги, и вовсе не беспристрастно, не со стороны; хотя и с высокой, может быть, предельной степенью объективности, но и с немалым зарядом эмоций.

И Д. С. Данин рассказал мне еще об одной фразе, оброненной Ландау: