Журнал «Пионер» - Пионер, 1939 № 11

Галя Потурай Ялта

Разговор с вожатой

После уроков в наш класс пришла старшая вожатая Лида. В руках у нее был журнал «Пионер». Лида стала читать статью Жоры Миллера «Что случилось в классе?»

Прочитав статью, она спросила нас:, - А что, ребята, нет ли у нас таких явлений и таких ребят?

Ребята опустили головы. Говорить было стыдно. Мы молчали и переглядывались.

- Ну, вот что, ребята! Вы здесь почти все пионеры. И пусть каждый, у кого есть резинка, честно, по-пионерски, подойдет и положит ее на стол.

Этого мы не ожидали. Мы думали, что вожатая на нас закричит, начнет ругать. И вдруг услыхали спокойный голос Лиды. Минута замешательства, потом один из учеников встает и кладет резинку на стол. И тут ребята отдали… 22 резинки. Лида попросила посмотреть, не забыл ли кто случайно резинки отдать. Мальчики вывернули карманы. Резинок нет.

- А пульки тоже отдать? - спросил один из мальчиков.

- И пульки, - сказала Лида.

В это время кто-то из учеников кинул бумажку в Лиду.

- Кто это сделал? - спросила Лида.

В классе молчали, и вдруг один из учеников встает и говорит:

- Это сделал я. Извините, Лида.

- Разве я этого заслужила? - спросила Лида.

Видно, Герасимову было очень неприятно: он заплакал.

- Извините Лида, я больше не буду, - повторил он.

После этого было собрание, на котором Браурман, Кирсанов, Канин, Морозов и другие ребята, стрелявшие из резинок в учителей, в учеников, в стекла, пообещали бросить свои глупые и очень неприличные выходки. Мы дали слово держать свой класс в чистоте и серьезно взяться за работу в отряде.

Тамара Косякина, Москва, 335-я школа

И. Халтурин

19 мая 1864 года пустынная обычно Мытная площадь в Петербурге с раннего утра стала заполняться народом. Люди стекались сюда несмотря на то, что день был непраздничный и не базарный. Все толпились около высокого помоста, выкрашенного в черный цвет. Это был эшафот.

Народ собирался разный. Купцы-лабазники и домашние хозяйки пришли из простого любопытства посмотреть, как будут наказывать какого-то преступника. Много было людей в широкополых шляпах - Это были студенты. Они знали, зачем пришли. Известие о том, что будут читать приговор Чернышевскому, было напечатано в «Ведомостях Санкт-Петербургской полиции», в газете, которую мало кто читал. Но слух передавался из уст в уста, и несколько сот молодых людей пришло, чтобы показать своему любимому писателю, что он не одинок.

Войска, выстроенные вокруг эшафота, сдерживали толпу.

Глаза всех были устремлены на эшафот и не сразу заметили подъехавшую карету, охраняемую жандармами с саблями наголо.

«Едут!», «Привезли!» - послышались крики в толпе. Конные жандармы стали оттеснять толпу, хлынувшую было к карете. Оттуда вышел человек в темном пальто с меховым воротником и под конвоем прошел на эшафот. Здесь палач сбросил с него шапку и надел ему на шею деревянную черную доску с белой надписью «Государственный преступник».

Два палача взяли его под руки, и чиновник стал читать приговор. Он читал торопливо и тихо, как бы боясь, что приговор этот услышит толпа. Когда чтение кончилось, палач подвел Чернышевского к позорному столбу и притянул его руки цепями. Все волновались; волновался чиновник, читавший приговор, волновалась публика, смотревшая на это необычайное зрелище. Казалось, спокойным был только человек, над которым проделывали все это. Он обводил публику близорукими глазами, словно искал знакомых. Шел дождь, стекла его очков запотели и, наклонясь вперед, он снял очки. Он протер их пальцами - цепи для этого были достаточно длинны - и быстро надел снова. Взволнованной молодежи это стояние у позорного столба казалось бесконечным. Наконец, палач снял цепи, вывел Чернышевского на середину эшафота и поставил его на колени. Тут лицо узника покривилось, и это заметили все. Палач взял шпагу, подпиленную заранее, и переломил над головой узника.

В этот момент через головы жандармов пролетел букет цветов и упал к ногам Чернышевского. Букет был из крупных красных цветов.

- Кто бросил? Кто бросил? - спросил жандарм бородатого человека в поддевке, с дубинкой в руках, похожего на извозчика.

- Я видел! Он, вот этот, бросил, - громко ответил человек, указывая на сидевшего верхом жандарма. Человек этот был русский писатель Якушкин, известный собиратель сказок. Но среди толпы было много переодетых сыщиков, и один из них заметил девушку, бросившую букет. Ее отделили от толпы, арестовали и в карете увезли прямо в крепость.

Волнение толпы росло. Чернышевского подняли с колен, спешно под руки свели с эшафота, посадили в карету.

«Прощайте! Прощайте!» - раздавались голоса.

Кто-то, кажется, тот же человек в поддевке, громко крикнул дерзкое: «До свидания!» И опять красные букеты полетели в карету. Карета с грохотом тронулась. Человек, сидевший в ней, понял, что те, кто побегут за ней, как только они отделятся от толпы, будут немедленно арестованы.

Он высунулся из окошка, поклонился с веселой улыбкой и шутя погрозил пальцем тем, кто бежал за каретой.

В старые времена судьба сына священника была определена заранее: он становился таким же священником, как отец, как дед. Такая же судьба ждала Николая Чернышевского, сына саратовского протоиерея.

И в самом деле, с восьми лет мальчика отдали в духовное училище, а затем в духовную семинарию. Но Чернышевский переломил свою судьбу.

Способный от природы, с острой памятью и впечатлительным, пылким умом, жадно поглощавшим не только школьное, но и всякое знание, мальчик учился отлично. В восемь лет он уже знал латынь и греческий, а в десять - французский, немецкий, арабский. Интересовал его и татарский язык. И, чтобы утвердить свои знания, мальчик часто останавливал прохожих татар и говорил с ними на их родном наречии.

Что же могла дать юному Чернышевскому школа, в которой он учился? Ректором ее был архимандрит, инспектором - иеромонах, учителями - богословы. Обучали там постаринке, по старым учебникам XVIII века, которые, быть может, еще держал в своих руках Ломоносов.

Семинария напоминала бурсу - школу очень жестокую. Учеников били. Карцер никогда не пустовал. Всегда кто-нибудь сидел в нем и, заслышав шаги инспектора иеромонаха Тихона, человека очень тяжелого на руку, начинал жалобно петь по-церковному:

«Изведи из темницы душу мою…»

На что иеромонах Тихон неизменно отвечал: