Мишель Альба - Инквизитор

Я должна была успеть. Уже даже не ради предположительных будущих спасенных, а ради самого Франческо.

Мне страшно было бы признаться, что он ушел просто так, выкинутый из жизни в угоду ухмыляющейся вслед ему заразе.

Он ушел, чтобы отдать.

Грубо вытряхнутая из накрывшей меня скорби напоминанием о мрачной роли графа в судьбе пока живущих, жизнь которых напрямую была связана с его смертью, я, не глядя на его вдруг постаревшее лицо, приподняла подол юбки. Одна из проволочек корсета надежно удерживала маленький бархатный мешочек, другая – перчатки.

Ну, что же, медлить дольше я уже не могла.

Его рука, не скованная пока еще холодом смерти, послушно легла мне на колени.

– Я постараюсь не сделать тебе больно… Слышишь, Франческо? …это даже будет совсем не больно…, прости меня…

Скорее, я уговаривала себя заглушить боль во мне.

Натянув перчатки из выделанной почти до прозрачности кожи, я внимательно, загнав все эмоции подальше, осмотрела вену на сгибе руки. Перераспределение крови уже началось в его теле, но трупных пятен от хлынувших сюда потоков пока не было видно, что явилось хорошим знаком.

Вооружившись ланцетом и отстранившись насколько можно было от места надреза, чтобы предотвратить возможное попадание брызг на лицо, острием коснулась взбугрившейся темно-фиолетовой полоски вены.

Фонтаном вырвавшаяся на свободу кровь оросила защищенные перчатками руки, пыльцой осев и на уже расцвеченном ею прежде платье.

Но мне нужна была не эта порция.

Чуть развернув его руку вбок, я дала струе успокоиться и подставила горлышко бутылочки под исчезающие в ней капли.

Одна…, вторая…, третья…, шестая…

Их должно было быть ровно одиннадцать.

Сменив окровавленные перчатки на чистые, я обернула бутылочку в припасенную для этой цели ткань и спрятала в тот же мешочек. Для ланцета и использованных перчаток нашлось место в другом мешочке. Их я позже закопаю.

Ну, вот и все.

Если бы не предавшие и покинувшие меня силы, оставившие один на один с затопившей волной горя.

Я с интересом рассматривала себя в зеркале. Именно, с интересом. Удивление и тревогу я уже испытала.

Оттуда меня изучала скороспело повзрослевшая, настороженно-задумчивая девушка, мало похожая на ту, восторженную и открывшую рот от изумления, что, подгоняемая сопровождающими ее придворными, отражалась здесь неделю назад,

Я перешла к следующему из зеркал. Франческо не поскупился, изобиловав ими гостевой зал.

Но и в этом меня не ожидали перемены – прежняя Корделия куда-то исчезла, не справившись только с тем, что изменить пока никому было не по силам. Те же, летящие к вискам, шоколадно-карие глаза, тот же, чуть курносый нос, и губы – чувственно изгибающиеся.

Все, как бы, при мне. Но… тяжелая глубина взгляда, сменившая мальчишескую бесшабашность, скорбная морщинка у губ, стершая их всегдашнюю улыбчивость, и… серебристо-седые ниточки, кричаще затесавшиеся в прежде угольно-черные волосы…

Я оглянулась на голоса за спиной.

– Никого не впускает. Это надо. Я третьего дня ухо стерла, чтобы хоть что-то услышать, но оттуда ни звука. Ни плача, ни тебе стенаний. Хотя б для приличия.

Доната. Крепко сбитая девица, так утянутая корсетом, что, казалось, вдохни она чуть глубже, то все, что в результате утягивания неминуемо всплывет в верхней половине ее тела, не совладает с затором и затопит не только этот зал.

– А с чего бы ей так уж переживать? Знала-то его всего два дня. Ладно уж и правда была б его женой, а то так…

Николина. Та самая, что затесавшись в свиту встречающих, норовила найти в карете еще кого-то, более соответствующего ее представлениям о знатной даме.

– Что, думаешь, не успел он ничего?

Доната насмешливо хмыкнула:

– Да какой там успел. Не смеши. Он умереть только и успел. Небось, она его и отравила. Или порчу какую навела. Как-то странно все это. Ты вспомни, он из Бергамо вернулся сам не свой. Она ему точно что-то подстроила. Вот как пить дать, прости святая Мария.

– Может, ты и права… Теперь-то она contessa [9], да с таким приданым… А она ж из простых, как мы с тобой.

Николина хихикнула.

Застигнутая врасплох в углу зала и не замеченная ими, я не вмешивалась в их перешептывания. Даже стало интересно – узнать правду о себе из уст "простых".

Они, увлеченно чирикая, удалялись к противоположному выходу, не полагая встретить меня здесь – я, впервые за эти дни после упокоения Франческо в графской часовне, рискнула показаться народу.

Всю эту неделю ко мне не допускался никто, кроме Бартоло, шута Франческо, однажды уж очень подперчившего остроту относительно любвиобильности графа и немедленно получившего довольно безжалостное ответное мнение Его Сиятельства о мужском достоинстве карлика, с тех пор так и прилепившееся к нему – Баччелло [10].

Насмешка была тем обиднее, что в противовес особенностям нижней части тела шута его нос, как бы компенсируя недосмотр Создателя, превосходил все возможные нормы, "уточкой" выдаваясь так далеко вперед, что глаза невольно скашивались только на него, теряя из виду остальные детали лица. Беседовали в итоге с носом.

В тот первый мой вечер в замке, за ужином, не ограничившемуся уткой с маслинами, Баччелло, кривляясь и жеманничая, весьма умело пародировал придворных дам, вкушающих яства за графским столом. То, подхватывая бокал с вином, оттягивал мизинчик, выстреливая им в сторону приглянувшегося "даме" кавалера. То, как бы случайно, сопровождая ойканьем во всеуслышание и смешным выкатыванием глаз, ронял каплю все того же вина за широкую горловину кокетливо выглядывающей из под бархатного колета сорочки, чтобы потом, медленно расстегивая почему-то все до единой пуговицы верхней куртки, и без того вовсе не мешающей избавиться от проказливой капли, обнажить более, чем нужно, интимную часть "оскверненной" груди.

Я от души хохотала, не испытывая неловкости, тогда как соседствующие со мной сеньоры и сеньорины, брезгливо морщась, делали вид, что отсылаемые им намеки к ним не имеют никакого отношения.

Вероятно, моя непосредственность понравилась Баччелло. И, чтобы уж окончательно не ошибиться во мне, он предпринял еще одну попытку проверить меня на искренность.

Проскользнув между мной и Франческо, карлик, приподнявшись, потянулся к пока нетронутому бокалу графа, что было вопиющим нарушением придворных правил и не позволительно даже ему. Балансируя на грани приличия, он, хитро оглянувшись на меня, проговорил:

– Edite, bibite, post mortem nulla voluptas! [11]

Я окаменела, продолжая, уже натянуто, улыбаться – намек более чем прозрачен. Если вино отравлено, первый, на кого упадет подозрение, буду я. Мотивов хоть отбавляй.