Борис Дышленко - Людмила

— Никто не говорит, что они нечестные парни, — сказал следователь, — но может быть, кто-нибудь из них что-нибудь знает. Потом, возможно, мне придется поговорить с кем-нибудь из них, но сначала хотел бы с вами как с начальником цеха. Присядем?

— A-а, да-да, извините, прошу, — начальник обежал один из столов и сократился в размере — сел.

Мы тоже взяли стулья и сели.

— Ваш цех относится к Художественному Фонду, Сергей Вульфович? — спросил следователь. — Так?

— Да, так, — сказал начальник. — Мы им подчиняемся.

— И заказы вы получаете из фонда. То есть непосредственных связей с заказчиками не имеете. Правильно?

— В основном, так, — сказал Гиндин. — В основном из комбината. Но бывает, что к нам напрямую обращается какое-нибудь предприятие. Ну, если им нужны только фотоработы. Тогда высылаем фотографа, знакомимся с объемом работ. Но договор все равно оформляется через комбинат.

— Скажите, комбинат выполняет заказы только ленинградских предприятий или из других городов тоже?

— Да нет, по всему Союзу. Но к нам непосредственно из других городов не обращаются.

— Но вообще вам приходится выполнять заказы из других городов?

— Только, если приходит из комбината. Но в командировки мы никого не посылаем — у нас и так хватает работы.

— Для Гальта вам ничего не случалось делать?

— Этого я не знаю, — сказал Гиндин. — Если делали, то какую-нибудь вспомогательную работу. Это надо спрашивать в комбинате.

— Значит, вы связаны с художниками? — спросил я.

Гиндин повернулся ко мне. Мне показалось, что он волнуется.

— Иногда заходят, — сказал он, — чтобы объяснить, что надо сделать.

— В лабораторию заходят? — спросил следователь.

— Ну, бывает. Они же с фотографами работают.

— Хорошо, — сказал следователь. Он достал из внутреннего кармана пачку фотоснимков, перебрал их. — Скажите, вы не знаете этого человека? — он положил на стол фотокарточку какого-то мужчины. Его лицо показалось мне знакомым. Как будто я уже где-то видел его, но на этом снимке он был наголо обрит, и я не мог вспомнить, а вернее всего все-таки не знал.

— Нет, — сказал наконец Гиндин, — не припомню.

— Так. А эту девушку?

Мне было странно увидеть здесь, на столе фотокарточку Людмилы. Плохую фотокарточку. Она как будто была снята через проволочную сетку или переснята с какого-нибудь очень мелкого газетного или журнального снимка и сильно увеличена, потому что на ней отчетливо читался крупный полиграфический растр. Или это все-таки была сетка? Такая, какими огораживают теннисные корты и волейбольные площадки.

— Нет, — сказал Гиндин. — Кто она?

— А этого?

Нет, Полкового Гиндин тоже не знал. Следователь сложил снимки, убрал их в карман.

— Ну хорошо, — сказал он. — А вы не могли бы показать нам фотолабораторию?

— Э-э... Хорошо, конечно, можно. Но вы что? Что-нибудь подозреваете? Я ручаюсь... А в чем, собственно, дело? — вдруг возмутился он.

Следователь улыбнулся.

— Да нет, это просто просьба, — сказал он, вставая. — Я только хотел бы посмотреть, как это выглядит. Ну, например, есть ли какая-нибудь возможность — чисто теоретическая, разумеется, — принести что-нибудь сюда и оставить, чтобы кто-нибудь другой забрал. И что, скажем, в этом случае вызовет подозрение, а что не вызовет. Ну, хочу представить себе некоторые возможности.

— Ну пожалуйста, — сказал толстяк и, вскочив, побежал впереди нас. — Только вам придется подождать — я должен спрятать фотобумагу. Хотя, — он, схватившись за дверь, остановился. — Чтобы вы не думали, войдем вместе. Но предупреждаю — там красный свет.

Не знаю, зачем ему понадобилось об этом предупреждать. Мы и так это увидели, когда, откинув находившуюся за дверью душную черную портьеру, он пропустил нас в лабораторию. Гиндин свернул в рулон отблескивавшие красным светом огромные листы и старательно завернул их в черную бумагу. Рулон положил на нижнюю доску стола. После этого он подошел к двери и повернул выключатель. Поморгали и зажглись голубоватые, ребристые рефлекторы на потолке. Помещение, в общем-то, не представляло особенного интереса: оклеенные черной светозащитной бумагой, кое-где подернутые плесенью стены; два длинных и широких, высоких, по грудь, стола с дополнительными полками внизу имели еще встроенные пластмассовые корыта для растворов, рядом с корытами стояли громоздкие увеличители и еще какие-то электрические приборы; был там непонятный мне агрегат, напоминавший хирургическую лампу и еще какой-то агрегат стоял у двери, это был электрифицированный ящик для контактной печати; над столами кое-где по стенам были полочки с лежавшими на них маленькими пачками фотобумаги, с коробочками и баночками темного стекла — наверное, в них были какие-то химикалии.

— Ну вот, все, — обиженно сказал начальник цеха. — как видите, ничего интересного.

Я заглянул в одно из корыт — там плавали длинные, узкие лоскуты проявленной фотобумаги: какие-то пробные отпечатки, которые он, видимо, только что делал. Следователь, ничего не говоря, равнодушно оглядывал полочки по стенам. Подошел, потрогал пальцем баночку с каким-то реактивом.

— Скажите, пожалуйста, Сергей Вульфович, химикалии фотографам отпускаете вы?

— Да, — сказал Гиндин. — У меня кладовочка. Вам показать?

— Да, посмотрим, — неуверенно сказал следователь. — А эти реактивы у вас строго учитываются?

— Да как строго, — усмехнулся Гиндин. — Учитываются, но не до грамма же... Если вы имеете в виду левую работу, то этого нет. И кроме того эти реактивы не дефицит — их всегда можно достать, если бы делать хоть и левую работу.

— Нет, я не имею в виду левую работу, — сказал следователь, — я вообще пока ничего не имею в виду. Просто смотрю, что и как. А что, если бы здесь одна баночка пропала, вы бы, наверное, и не заметили?

Гиндин дернул кругленькими плечиками, фыркнул:

— Одна баночка? Конечно, не заметил бы — она копейки стоит.

— Ну, а если бы появилась, то, наверное, тоже?

— Ну конечно. Я бы просто не обратил внимания.

— Хм... — сказал следователь. — Давайте посмотрим остальные помещения.

Гиндин открыл дверь в следующую комнату. Там при красном свете над двумя столами трудились двое — оба что-то проявляли. Мы не стали им мешать — пошли в третью комнату, потоптались там. Можно было понюхать каждую банку, заглянуть в каждую пачку бумаги, но какой в этом был смысл — мы не знали даже, что мы ищем и зачем. Прошли в съемочное ателье. Это была большая комната с множеством осветительной аппаратуры, висящей и стоящей на разных треногах и штативах. В одном углу был очень низкий стол с натюрмортом из стиральных порошков, в другом — какой-то станок из блестящих металлических валов и барабана, обтянутого холстом. Мы повертели головами во все стороны, пожали плечами и пошли к выходу.