Мишель Деон - Высший круг

После обеда с Портером Артур заметил Жетулиу в ку­рительной с игроками в бридж, а потом обнаружил, что может позвонить из своей каюты Аугусте, которая должна быть одна.

— А, это ты? — сказала она с притворным удивлением.

— А кто же еще это мог быть?

— У тебя такой же голос, как у отца Гриффита.

— Не стыдно вам с Элизабет развращать служителя Бога, который еще никогда не имел дела с порождениями Дьявола?

— Вот именно! Пусть потренируется, пока еще не попал в Америку, где его добродетель будет подвергаться огром­ной угрозе.

Какая актриса! Однако, как только зрителей становилось больше трех, она замыкалась в себе, словно цветок мимозы, и ее выразительное лицо, всегда готовое к смеху или к сле­зам, настолько теряло свою одухотворенность, что, расста­ваясь с ней, те, кто ее не знали, жалели Жетулиу, ведь у него не такая блистательная сестра, как он сам. Зато, перегова­риваясь по телефону, переглядываясь за столом, идя рядом с Артуром по прогулочной палубе и тяжело опираясь на его руку, так что он почти ее нес, она с редкостной живостью пускала в ход целый арсенал орудий обольщения, и даже опытный или попросту пресыщенный мужчина быстро по­нимал, что не может им противиться. Артур еще не знал (он поймет это позже, много позже), что привлекательность Аугусты была привлекательностью опасности, ощущением, которое никогда не вызывала даже такая соблазнительная и умная молодая женщина, как Элизабет.

— Артуро, ты где? О чем ты грезишь?

— О тебе.

— Среди бела дня! Подожди… я задерну занавески.

— Нет у тебя занавесок.

— Откуда ты знаешь?

— У меня такая же каюта, как у тебя. Мы живем на под­водной лодке.

Она испустила длинный вздох и замолчала.

— Что-то не так?

— Я думала, что ты несерьезный. Что ты делал на палубе с Элизабет, в полночь? С нее слетела фуражка, а ты даже не вызвался за ней нырнуть.

— Я колебался несколько секунд… А потом было уже поздно.

— Я вешаю трубку. Жетулиу сейчас вернется и придет в ярость от того, что я разговариваю с тобой, когда его нет.

— Жетулиу играет в бридж с тремя американцами в ку­рительной.

— Опять! О господи, он нас разорит!

Она ни о чем не догадывается? Или подыгрывает? В от­ношениях брата и сестры была неясность. Не то чтобы они выглядели хоть немного двусмысленными, но если, когда им ничто не угрожало, их связь ослабевала вплоть до без­различия, при возникновении малейшей опасности они вновь стояли друг за друга горой.

— Самое ужасное, что он больше не сможет каждый ве­чер дарить тебе розу для платья.

— Я это предусмотрела. Перед отъездом я заранее за­платила за пять роз на пять вечеров. И хорошо сделала. Представь себе, сегодня ночью я поставила свою розу в воду в стакан, а поутру ее там уже не было. Не правда ли, невероятно?

Намек на розу оживил смутные воспоминания о про­шлой ночи и образ цветка на белом корсаже Аугусты, плы­вущего, излучая сияние, сквозь тьму каюты и исчезающего сквозь стену. Артур никогда не верил в сны, и еще менее в привидения, и вот теперь эти две истории, с фуражкой и с розой, разверзли перед ним пропасть. Инстинкт подсказы­вал ему отступить, не пытаться понять, стереть это все из памяти и отнести видения Аугусты на счет случая. Или же бояться ее, как он боялся во время войны Эмили, подруги своей матери, вслед за посещениями которой всегда при­ходило известие о чьей-нибудь смерти.

— Артуро, ты меня не слушаешь!

— Нет-нет, слушаю.

— У тебя голос изменился.

— Горло болит.

— Обманщик!

— Я принял важное решение.

— Скажи, какое.

— Это не телефонный разговор, возможно, нас подслушивают шпионы. Приходи ко мне в салон. И потом я ненавижу звонить. У меня от этого ангина.

Аугуста тихо рассмеялась.

— Нечасто ты говоришь смешные вещи. Ты много вы­играешь если не будешь таким серьезным. Артуро, любовь моя, мы не можем увидеться. После обеда я два часа сплю. Я лежу в постели. В ночной рубашке.

— Сейчас приду!

— Сейчас приду!

— Жетулиу тебя убьет, если застанет. Нет. Подожди до вечера. В шесть часов я буду в баре с Элизабет. Потом поужинаем. Повесь трубку и больше не звони. Мне надо поспать.

Лайнер — это тюрьма с жестким расписанием, множе­ством запретов, свободой, отмеряемой по капле, постоян­ным населением, которое гуляет по кругу в тесном двори­ке под присмотром стюардов, и нигде нельзя уединиться, только в своей камере-каюте, если только тебе повезло и ты не делишь ее с незнакомцем или незнакомкой, редко обла­дающими приятным запахом. Вести из внешнего мира (но существует ли еще этот мир за чертой горизонта, окружаю­щего корабль со всех сторон? В этом скоро начинаешь со­мневаться, как только твердая земля и отчаянные сигналы последнего маяка скроются из глаз) процеживаются борто­вой газетой. Капитан и его штаб следят за тем, чтобы на че­тырех страницах с заголовком «Квин Мэри» не говорилось ни о каких кораблекрушениях, а информация ограничи­валась светскими новостями («Для нас большая честь при­нимать на борту графа такого-то, следующего к месту на­значения в Вашингтон») или объявлениями о каких-нибудь танцульках или о концерте оперной примадонны, оплачи­вающей своим выступлением билет первого класса.

Капитан в ответе за человеческие души. За ужином он окружает себя людьми, которые ожидают приглашения за его столик не как привилегии, а как осуществления своего права. Обычно он в приподнятом настроении и за время плаваний научился рассказывать несколько анекдотов, способных позабавить постоянно обновляющуюся публику. К несчастью, довольно часто, как только подадут жаркое, является помощник и что-то шепчет ему на ухо. Первый после Бога хмурит брови, кладет салфетку на стол и просит гостей его извинить: его вызывают в рубку. Ничего серьезного, но он такой человек, который должен все проверить сам. Он уходит в сопровождении помощника, который поглядывает направо и налево — нет ли хорошеньких женщин. Людей, оставшихся за столиком капитана, охватывает легкая тре­вога. Метрдотель сам быстро уносит оставленный прибор и просит ужинающих подвинуться, чтобы заполнить пустоту. Никто не произносит слово «Титаник», хотя все об этом ду­мают. Всегда найдется хорошо осведомленный дурак, ко­торый скажет, что после особенно жаркого лета в Арктике тают льды и плавает куча айсбергов. Никто в столовой не заметил поспешного ухода капитана, все продолжают гром­ко разговаривать, подавляя смех, перекликаться поверх го­лов, тогда как за княжеским столом установилась гнетущая тишина. Избранные торопятся доесть жаркое, отказыва­ются от сыра, десерта и бокала шампанского (из запасов капитана) и направляются к своим каютам, стараясь не выказывать поспешности, которая может вызвать общую панику, и тогда они рискуют не успеть спастись первыми. Месье засовывает в карманы драгоценности, мадам выби­рает между норковым манто, кашемировыми джемперами и подбитым соболем плащом, хватает первое попавшееся и выходит вслед за мужем на верхнюю палубу, где стоят еще зачехленные спасательные шлюпки. Ночь прекрасна. Можно даже себе представить, что «Квин Мэри» скользит по лунной дорожке, а капитан (он каждый раз устраивает такое представление, когда гости надоедают ему до смерти) сидит в своей каюте в обществе администратора, попивая бренди с водой и куря кубинскую сигару под звуки старой пластинки Бинга Кросби.