Элли Мидвуд - Австриец

— Как чувствуете себя, доктор? — поинтересовался он с искренним беспокойством, когда мы ступили на свежий снег, покрывавший дорожку.

— Благодарю вас, уже лучше. Еще две недели назад я бы висел у вас на руке, как подвыпившая девица.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Рад это слышать. — Он быстро обернулся и, убедившись, что мы были достаточно далеко от охраны, чтобы те могли нас подслушать, тихо добавил: — Аннализа очень о вас беспокоилась. Я постарался уверить её, что вы полностью поправитесь в скорейшем времени, но она всё равно сама не своя. Винит себя во всем, как всегда.

— Как у Эрни дела? — Я невольно задержал дыхание в ожидании его ответа.

— Все отлично. Он очаровательнейший малыш и уже знает, как сделать себя центром всеобщего внимания. Уже научился сидеть сам, ползает вовсю и очень даже быстро, должен заметить. — Агент Фостер улыбнулся вместе со мной, пока я рисовал сына у себя в воображении. — Аннализа едва за ним успевает, ловит его то там, то тут, чтобы головой не дай Бог ни обо что не ударился.

— А у нее как дела?

— Как у нее дела? Нервничает все время, похудела страшно, ночью совсем перестала спать, все сидит у радио, слушает трансляцию из зала суда. Я ей пытался объяснить, что вас для дачи показаний еще пару месяцев точно не вызовут, но она слушать ничего не хочет. Говорит, боится пропустить хоть один день — а вдруг вас вызовут.

Мы оба затихли. Я набрал полную грудь морозного зимнего воздуха и спросил, обращаясь больше к себе, чем к американцу:

— Зачем она все еще держится за меня? Я уже покойник, мне прямо об этом сказали. Почему не забудет обо мне и не живет себе дальше?

— А вы чего не забываете?

Я задумался на секунду над его вопросом.

— Она единственное, что еще меня держит в этом мире. Но у нее-то ситуация совсем другая. У нее новая жизнь, она свободна, она может начать с чистого листа. Зачем мучает себя из-за меня? Я же всё равно никогда отсюда не выйду живым.

Агент Фостер заложил руки за спину, глядя прямо перед собой.

— Все это хорошо, конечно, доктор, все эти ваши рассуждения. Да, она довольно легко отделалась, мы позаботились о её безопасном будущем, у нее чудесный муж, который обожает её и её ребенка… Но, думается мне, сердцу не прикажешь. А её сердце принадлежит вам. — Он взглянул мне в глаза. — Любит она вас, доктор, понимаете? Всего-то навсего.

— Но почему меня? — Я снова задал вопрос, который повторял тысячи раз один в своей камере. — Она все правильно сделала, когда решила остаться с Генрихом в Берлине. Он — прекрасный муж и любит её всем сердцем… Он простил её даже когда узнал о нас, он согласился растить чужого ребенка! За что она меня любит? Я только порчу и разрушаю все на своем пути…

— Не знаю, доктор. Я и сам себе много раз задавал тот же вопрос, когда только начал узнавать вас обоих — Генриха, примерного семьянина и бывшего агента контрразведки, который оказал неоценимую помощь нашему ОСС в течение войны, и вас — всем известного своей репутацией распутника и разыскиваемого военного преступника: почему же она предпочла вас ему? Да, она осталась в Берлине с мужем, следуя своему супружескому долгу, но сердцем она была с вами. Я никак не мог понять её к вам привязанности, пока не начал постепенно вас узнавать, разглядывать в вас вашу потерянную и терзаемую мучениями душу, и постепенно пришел к своему собственному выводу. Она же и сама была агентом контрразведки, и привыкла спасать чужие жизни, даже рискуя своей собственной. Очевидно, что Аннализа ненавидела свое правительство, которое лишило её её брата. А затем она встретила вас, и может вы напомнили ей о её брате, когда она поняла, как много всего вы прячете за вашей надменной маской саркастичного и плюющего на всех и вся нацистского лидера, как и он в свое время. Её покойный брат тоже вот так вот держал все в себе, прячась за униформой и бутылкой водки, а когда не мог в зеркало больше на себя смотреть, взял пистолет и застрелился. Думаю, она увидела в вас то же самое, и решила вас спасти, спасти от самого себя, из-за того добра, что в вас еще осталось. Такая вот у меня на её счет теория. — Агент Фостер заключил с улыбкой.

— Добра? Во мне? — Я горько рассмеялся и покачал головой. — Да вы хоть видели мой обвинительный иск? И вы называете меня добрым?

— А это зависит от того, виновны ли вы на самом деле во всех этих преступлениях.

— Чертовски хороший вопрос, виновен ли я, агент Фостер, — я ответил и поднял глаза к небу. Снова начал порошить легкий пушистый снег. — Знал бы я еще, как на него ответить.

— А почему бы вам не высказать мне ваши мысли на этот счёт, и мы вместе попробуем разобраться?

— Вам надо было стать тюремным психиатром, агент Фостер. — Я тихонько рассмеялся. — Вы прямо как доктор Гилберт, только с той разницей, что мне действительно хочется с вами беседовать.

— Спасибо, доктор. Я приму это как комплимент. Так что вы думаете по поводу вашего иска? И не волнуйтесь: все, о чем мы сейчас будем говорить, не покинет пределов этого двора. Я только хочу помочь вам разобраться в себе и принять правду, пока вы себе на заработали еще один удар со всеми вашими невеселыми мыслями, в вашей одиночке.

Я едва сдержался, чтобы не обнять его, просто за то, что был человеком со мной, когда у него были все мотивы обращаться со мной не лучше, чем с собакой, как многие из них это делали. Я снова вздохнул, собираясь с мыслями.

— Не знаю даже, что вам сказать. Я сказал, что я невиновен, как и все остальные, но если с другой стороны на это посмотреть… Мы сколько угодно можем твердить, что это не наша вина, что мы только следовали приказам, за неподчинение которым нас бы расстреляли, но это же всё равно не изменит того простого факта, что мы всё равно были неотъемлемой частью этой огромной нацистской машины, и соответственно каждый из нас несет на себе часть этой коллективной вины. Но в то же время, если бы меня не принудили принять пост шефа РСХА после смерти Гейдриха, меня бы вообще здесь сейчас не было. Так… получается что-ли, что это Гиммлер во всем виноват, когда издавал все те приказы, которые я за него подписывал, работая в должности, на которую он меня назначил против моей воли? Может вам покажется это какой-то странной аллегорией, но если человек приставляет вам пистолет к затылку и заставляет убить другого человека… кого нужно судить за убийство? Вас или того, кто вас заставил это сделать? Вот на этот вопрос я никак не могу ответить, агент, даже хотя я и сам адвокат.

— Я вас очень даже понимаю, доктор. — Американец кивнул несколько раз с задумчивым видом и затем снова спросил после паузы: — А вы чувствуете себя виноватым?

— Чувствую ли я себя виноватым? Да, чувствую, — ответил я, удивляясь собственной честности.