Соломон Марвич - Сыновья идут дальше

Старенький колесный пароход «Николай Чудотворец», пыхтя, подвез людей из поселка с берега Невы. Этих людей называли босотой. Жили они своим отгороженным мирком, крепко пили и больно дрались, если чужие совались к ним. Рваные, крикливые, они повалили с парохода. Но сегодня как будто не было вражды между ними и здешним поселком. Встретились мирно, без ругани, без издевок.

Все эти люди окружали Воробьева, Волчка, Горшенина, их товарищей по комитету, задавали вопросы, на которые не успевали отвечать.

Подходили люди из большой огородной, и тогда начинались споры.

— Чего ж, за прогулку в город платишь? Тогда прогуляемся, — кричали огородники. — Из большевистского кармана платишь? На всех у вас-то хватит?

— У вас сразу — карман да карман.

— Мы не баре, чтобы по Невскому с песнями ходить. Находились. Нам за день плати. Мы пролетарии.

— Пролетарии? Посадские приписные к заводу, вот вы кто такие!

— Мы-то приписные? Мы кровные. От отцов и дедов. А вы коблы приблудные. Гав-гав!

— Мы-то коблы? Чертовы огородники!

— Свой огород разведи. Попотей над ним.

— Не ты потел. Ты пузом до огурца достанешь.

— А ты мое пузо не меряй. Ты свою дурость меряй. Как живу, так и живу, — не к тебе рапорт нести.

— Понесешь. Гнали мы вас перед Февралем из цехов и теперь погоним.

— Народ требует: кончай войну! Для того народ и едет в Питер! — кричал парень, такой немудрящий с виду, сезонник крестьянский, красный от возмущения. — А они — за день плати. Вот иудино племя. Ведь есть же у вас сыновья на фронте. Или всех от войны спрятали?

— Ребята, слушай. Соберем огородникам по копейке, чтоб ихний день не пропадал. Поставим их в Питере в особый ряд да с плакатом — вот, мол, какие приписные уроды у нас есть.

— Это мы-то приписные?

Наступит день, и до острого накала, до крови дойдет старая вражда между новосборочной, куда начальство издавна тщательно подбирало верных людей, и остальными устьевцами. А сейчас, на счастье огородников, в эту минуту завыл гудок, и они юркнули в ворота. Толпа почти не поредела, так мало стало этих огородников на разросшемся Устьевском заводе.

На станции Дунин вел переговоры с начальником. Начальник станции за Керенского не стоял, не стоял и за большевиков, но большевиков уже начинал побаиваться. И спорить он не стал.

Он сидел с карандашом и высчитывал:

— Если по сорок сажать в вагон, так это почти два состава. Где же их взять? У меня нет.

— Вызывайте.

— Да ведь не дадут, товарищи.

— Сажай по восемьдесят человек, даже по сто, — хозяйственно советовал Дунин. — И часу до города нет. Пожмутся.

— Да вагонов же нет. Поезжайте пассажирскими.

— Нам сегодня нельзя врозь.

На платформе показался Франц. Он услышал, что устьевцы поедут в город, и прибежал из колонии.

— Франц! — обрадовался Дунин. — Беги в комитет и скажи, чтоб Буров шел. Посоветоваться надо.

По доскам затопали ноги, и Дунин увидел солдата Ильина, а с ним чуть не весь понтонный батальон.

— Ильин, как ты добился?

Солдаты подтянулись: шинель не распоясанная, а на ремне, молодцеватые, побрились. Совсем старая выучка. Офицеры бьются, бьются, а вернуть этого не могут.

— Ничего я не говорил, — отвечает Ильин. — Сами догадались. Потому — проба сил.

И он знал эти слова.

Скоро на станцию пришел Буров. Батальон ему также понравился. Но он отозвал Ильина.

— Слушай, друже, с винтовочками там осторожнее. Так условлено. Мне из города наши звонили. Без баловства.

— Какое же баловство?

— Патроны есть?

— В подсумках.

— Так осторожнее, осторожнее.

Трудно приходилось Модестычу в это утро.

На станции он заводил разговоры с солдатами. Привязался к бородачу, старался попроще объяснить ему, чего можно ждать от большевиков.

— Капитал отнимут? — спрашивал бородач. — Как это капитал?

— Весь капитал, какой есть. Так они сами пишут. Можешь почитать у них в газетах.

— И тот капитал, что у меня, скажем, в кошельке?

— Товарищ Козловский, — вмешался Буров, — вы студент, должны знать. Скажите, что капитал по-нашему не то, что в кошельке у него, а орудия производства. Или впрямь не знаете? О-ру-дия про-из-вод-ства. Сколько у тебя мельниц, бородатый?

— Какие такие мельницы? Были бы мельницы, я бы от войны откупился.

Начальник станции кричал в телефон и разводил руками:

— Вагоны — сделайте одолжение. А паровоза не дают. Думал маневровый перехватить, да угнали.

Ждали и ждали. Решили взять заводский паровоз. Нашелся свой машинист.

Начальник станции схватился за голову: откроют ли такому поезду семафор?

— Звоните!

Но в это время прибежал из комитета Волчок. Отозвал Бурова в сторону.

— Отменили? Почему? Что, началось? Да ты хорошо ли понял?

Родион побежал в комитет к телефону. Удалось еще раз соединиться с городом. Разговор скоро оборвали. Но все понял Буров. Подумал немного.

— Не отпускать же людей ни с чем. Здесь митинг проведем. Зовите на митинг. Пусть Дунин и понтонцев приведет.

Модестыч, видимо, успел разузнать что-то. Он сразу же бросился к рабочим.

— Товарищи, — захлебывался Козловский, — начинается черная анархия. В Питере полный разгром большевиков. А здесь… Дунин ведет понтонцев стрелять в вас. Расходись, товарищи!

— Гадина! — Буров побелел от ярости, его еще не видели таким. — Мерзавец!

Поднялся шум, и уже ничего нельзя было разобрать.

Кажется, впервые в этот день крепкий и широкий Буров смутно почувствовал, что он болен. Невыносимо ныло пониже сердца.

К вечеру Анисимовна вернулась из столицы. Забыв снять косынку, она в изнеможении опустилась на стул. Ее била мелкая дрожь.

— Убили… Прикладом убили… Свалили на панель, — тихо сказала Анисимовна.

— Кого?

— Дайте испить.

Дима побежал за водой. Анисимовна все не могла успокоиться.

— Не знаю кого. Вместе мы с ним газету получали. А потом пошла я на вокзал. Тут толпа с Литейного. Сразу стало не пройти. Сама я видела, как юнкера его из ворот вытащили, на камни валили. Прикладами кости ломали.

На другой день Буров узнал по телефону, что убили рабочего Воинова, который продавал «Правду».

— А ты как же ушла?

Анисимовна протянула тючок. В тючке оказались последние номера «Правды».

— Забежала я в подворотню. Сняла исподнюю юбку, завернула газеты. Пошла дальше. Оглянулась, а он все лежал. Убили и не прибрали. Фуражка на камне. Темя разбито…

Она вскочила, погрозила кулаком:

— Белесый черт! У-у, яд! Козловский… Иду сейчас с тючком, а он кричит: «Луиза, газетке твоей крышка!» Черт белесый. Не могу я ему отвечать. Слов у меня таких нету. За газетку-то кровью заплачено.

Анисимовна развязала косынку, глубоко вздохнула и пошла взглянуть на Кольку.