Соломон Марвич - Сыновья идут дальше

Сколько дней он пробирался к Ленину в столицу! Он спал под дождем на вагонных крышах, на вокзальных плитах узловых станций. И вот развязан вещевой мешок.

— Передайте Ленину наши фронтовые подарки.

Пепельница, выточенная из шрапнельного стакана. Острием штыка нанесено имя Ленина.

— Да он не курит, товарищ.

— Все одно, пусть у него на столе будет. А вот и место, где мы стоим.

Маленькая картина в рамке из колючей проволоки. Полковой художник, как мог, но вдохновенно, нарисовал землянку после обстрела. Вывороченные бревна, сорванная с петель дверь, пробитый ржавый чайник, папаха на земле. Вокруг изрытое поле — ни травы, ни куста, в воздухе рвется шрапнель.

Тяжелая плетка-треххвостка.

— Мы ее у румынского офицера отобрали. Солдат он стегал ею. Хотели при народе ею офицеру всыпать, да полковой комитет не позволил.

Тонкая, но очень крепкая цепочка.

— А этой у австрийцев солдат с пулеметом сковывают.

Последний, пятый подарок — шелковый красный флаг, и на нем: «Дорогому Ленину солдатский фронтовой привет из далекого края».

— Считайте, что флаг с неба упал. Шелк взяли у ракеты. Астриец, видишь, ночью пускает ракеты для освещения. Чтоб горела дольше, над ней такой зонтик распускается и долго-долго к земле вниз идет. На зорьке подползли к их окопам и взяли шелк. Сами покрасили.

Вынуто письмо из нагрудного кармана гимнастерки. Фронтовик прощается.

— А бережете-то его крепко? О нем весь народ думает. Не простят вам, ежели недоглядите… — Фронтовик сказал об этом сурово, требовательно.

Эти дни были кануном Шестого съезда партии — съезда, который взял курс на восстание. И небывалые прежде разговоры слышал Родион в этой комнате. В них уже определялся завтрашний хозяин страны, его заботы, его думы о будущем.

Путиловцы говорят об угле, о нефти, о чугуне, о всем своем заводе.

— Как же вы заметили? Когда?

— У нас свой человек на угольном складе. Говорит, что раньше держали запас на три месяца. Теперь показал — наполовину уже пусто. И чугун не везут. Раньше, что ни час, жди на шоссе у переезда, пока состав на завод пройдет. Теперь всегда шлагбаум открыт.

— А как у вас на заводе, товарищ Буров?

— Насчет угля не знаю, — говорит Родион. — Признаться, не присматривались. Начнем смотреть.

— Обязательно смотрите.

И на другой же день Федя Воробьев потребует у бухгалтера справку, сколько осталось на заводе нефти, масел, угля, лома.

Отсюда, от этой комнаты в Смольном, пойдут к Ленину донесения завтрашних хозяев страны. Каждое из них — та точка, через которую будет проведена прямая ленинская линия. И догадка, которая дается прозорливостью гиганта, опытом стратега и философа, откроет тайный план врага. Этот план состоит в том, чтобы опустошить северную столицу, убить в городе жизнь, остановить заводы, отнять у рабочих и хлеб и энергию, сдать столицу немцам.

А начинается догадка с простого рассказа путиловца о том, что шлагбаум за заставой теперь всегда открыт, что не видать на заводских рельсах угольных поездов.

В комнату входит молодой солдат. Он помахивает четвертушкой картона.

— Отобрано у соглашателя. Первого пулеметного полка нет, а пулеметчиков в Совет на место меньшевиков посылают.

— Когда переизбрали?

— Вчера вечером. Только неделя, как я в эту часть пришел. Сразу ко мне внимание. Слава за нами идет. Слышу, говорят, что это, мол, парень из первого пулеметного полка, на который Керенский сердится, там все боевые. Рассказал я им на собрании, как Керенский нас безоружных на позор на площадь вывел, как фотографы нацеливались, как дамочки с тротуаров плевались и зонтиками трясли, как знамя жгли. Разволновались, — давай, говорят, переизберем депутата. Вот и выбрали меня. Сейчас ходил к меньшевикам мандат отбирать.

— Тихо обошлось?

— Деликатно. Прежний делегат сидит, отчет пишет. Я ему — не надо, мол, отчета, вы больше не депутат. Показал протокол. Ничего, отдал мандат. Только Либер сбоку зашипел: одурили, мол, баранов. Я не стал слушать. Одним соглашателем меньше в Совете.

— Третий случай со вчерашнего дня.

Буров уходит. Его догоняет у двери девушка. Рядом с Буровым она кажется хрупкой. Снизу вверх на огромного Бурова смотрят нервные глаза. Она хлопотливым движением поправляет на ходу выбившуюся из пышных волос шпильку. Буров ее помнит еще по февральским дням в Таврическом дворце. Была такая же хлопотливая, быстрая, быстрее Волчка. Не могла тогда влезть на высокий грузовик. Родион поднял ее — и не почувствовал ее веса.

— Как у вас в организации с деньгами, товарищ Буров? Надо выкупать товарищей из тюрьмы. Под денежный залог. Теперь особенно надо…

Родион знает, почему теперь. В кармане у него лежит адрес дома на Выборгской стороне. Ему там скажут, когда соберется съезд, дадут последние статьи Ленина.

— Сколько ж надо денег?

— За кого требуют пятнадцать, за кого двадцать тысяч.

— Одного выкупить сможем.

Это последние деньги в кассе комитета, которую поручили Волчку.

Как ни было тревожно время, а Родион не забывал о книгах, которых уже немало скопилось у него. Он покупал их во время поездок в столицу. Большей частью это были небольшие по объему книги — по истории революции, социалистических учений, — которые в большом количестве выпускали еще в пятом году. Тогда на них был спрос, а потом спрос упал, и больше десяти лет книги пролежали на складе. На некоторые из них в свое время был наложен запрет. Теперь их продавали на улицах.

С Буровым всегда бывало так: если слышал непонятное слово, он испытывал беспокойство и даже легкую обиду. Почему другие знают, а он нет? Ведь многое ему надо знать теперь.

Что такое эмансипация? Что такое «метод экстраполирования?»

И он, как бывало прежде, жаловался Андрею на то, что слишком мало побыл в тюремном университете.

— Я все вразбивку сидел. Потому и не дочитал своего.

Андрей, более искушенный в этом, держался другого мнения.

— Видел я в эмиграции людей, которые тысячи книг прочли. Они тебе насчет метода экстраполирования лекцию прочтут, а главного не поймут. Они и меня по этой части заткнут за пояс. Вот тот же Либер. Прочел-то он много, а куда пришел? К прямому предательству. Для него будущего нет.

— Да, брат, главное для нас — понять, где мы сегодня и где будем завтра.

В июле после первой тревожной ночи в комитете, когда он пришел домой, Катя спросила его только взглядом: что же будет теперь? Спросила и прижалась к нему. В этом движении был ее ответ самой себе.

А давно ли (года три тому назад) Катя бранилась, даже в слезы ударялась, когда он говорил ей, что бога нет.

— Как нет? Кто же на месте бога?