Давид Бергельсон - На Днепре

— Что же ей теперь делать? Куда она денется?

— Вот холера! — произнес Янкл. — Ведь ни слова не говорит, молчит, как идол!

Ему и Шейндл-долговязой хотелось узнать, что сталось с деньгами Буни, — ведь у нее было двести рублей. На помощь они призвали Пенека.

— Пенек, поди-ка сюда!

Они научили его, как выпытать это у Буни.

— Подойди к ней и скажи: «Кассир Мойше, мол, просил вас одолжить ему десять рублей. Он разменяет потом сотню и вернет вам».

Тут-то и выяснилось: у Буни в наличности имеется всего-навсего рубля три с мелочью.

Пенек передал ответ Буни слово в слово.

— Вот три рубля с копейками… Больше у меня пока нет.

Янкл и Шейндл-долговязая онемели. Шейндл подумала и вздохнула:

— Вот тебе и «пока»!.. Несчастная какая!

— Хорек настоящий! — сказал Янкл о Гершле. — Да разве я раньше не знал? Пока не обдерет, из рук не выпустит.

Шейндл-долговязая осторожно оглянулась и открыла Янклу тайну:

— Попробовала я заглянуть к ней в корзину, руку туда сунула…

— Ну и что же? — спросил Янкл.

Шейндл зашептала:

— Корзина наполовину пуста. Платьев нет. Да и обуви нет. Ведь были у нее две пары. А ходит теперь в чулках и калошах.

Янкл махнул рукой:

— Ну ее! — и ушел в конюшню.

Вопрос по-прежнему остался нерешенным — что же думает предпринять Буня?

Через несколько дней прибыла телеграмма от матери Пенека: «Приеду четырнадцатого августа».

На кухне высчитали:

— Приедет она ровно за две недели до еврейского Нового года. Стало быть, совсем скоро.

Слова «совсем скоро» словно обухом по голове хватили и Буню и Пенека.

Пенек почуял: «Баста! Наступает конец моей вольной жизни!» «Совсем скоро» его убежищем вновь будет кухня, а все прочие комнаты «дома» станут чуждым, недоступным миром, куда он не смеет и носа сунуть, особенно когда там сидят гости. Вскоре придется держать ответ перед матерью, — а она любит всех детей, за исключением его, Пенека. Наступает тяжкий день расплаты за все многочисленные прегрешения: и за то, что не посещал хедер, и за дружбу с «оборванцами», и за прогулки на винокуренный завод, к «мальчишке винокура», и за игры со щенятами.

Пенек ходил подавленный, и это его вновь сблизило с Буней. Та понимала, что ей здесь не место; она давно знала, что мать не любит «лишних людей» на кухне и особенно тех, которые «крутят любовь».

Удрученный, с болью в сердце, Пенек наблюдал за Буней, как она собирается в путь-дорогу — к своей родственнице в соседний городок Локшивку. Буня перетряхивала свою корзину, вынимала, вздыхая, два старых уцелевших платьица, грустно глядела на них, словно их носил дорогой, умерший теперь человек. У Буни обильно текли слезы.

Больше оставаться на кухне Пенек не мог. Стиснув зубы, он ушел во двор, а оттуда к Янклу на конюшню.

Там он опустился на койку Янкла, задумался и почувствовал: с отъездом Буни он останется один, точно сирота. Он расплакался. Янкл подсел к нему:

— Чего плачешь? Дурачок этакий!..

Рыдая навзрыд, едва выговаривая слова, Пенек пробормотал:

— Буня…

Янкл переспросил:

— Что Буня?

У Пенека не хватило слов объяснить Янклу, что именно он чувствует.

Он только сознался, что ему хочется плакать долго-долго и сильнее, чем он плакал до сих пор.

С распухшими от слез глазами он потом обедал на кухне. Обедали все, в последний раз вместе с Буней. Пенеку доставляло большое удовольствие есть со всеми из одной миски. В миске его ложка часто прикасалась к ложке Буни.

День был базарный, шумный. К концу дня Буня собралась уезжать. Она уже села на подводу. Вдруг кучер Янкл, кивнув головой Пенеку, отозвал его в сторону:

— Скорее! Пендрик! Иди сюда! — И торопливо сунул Пенеку в руку трехрублевку. — Поди скорее, отдай это Буне. Постой! Скажешь, это твои деньги. Отец, мол, их подарил тебе, когда уезжал.

Телега с Буней тронулась. Надвинулись сумерки. На кухне зажгли лампу. Все собрались ужинать, дожидались Янкла. Шейндл-долговязая несколько раз звала его через окно:

— Янкл, куда же вы пропали?

Янкл из конюшни не отзывался.

Поужинали без него. Пенек вышел во двор. Кругом была тишина. Стояла непроглядная тьма, — так бывает темно, когда лето уже на исходе. С неизмеримой высоты глядело множество звезд. Пенек всматривался в них. Они были холодные, равнодушные. Им было безразлично, живет Буня на свете или нет.

Из открытой конюшни доносился задумчивый напев Янкла:

За несколько дней до приезда матери из-за границы вернулись с одесского лимана «дети» — Фолик и Блюма.

Как всегда в отсутствие старших, они держались гордо, самоуверенно, каждым движением подчеркивая: «Мы — любимые дети в „доме“… Мы не выродки, вроде Пенека».

Фолик — девятнадцатилетний смуглый, полный здоровья парень, как говорится, кровь с молоком, но — тугодум. Он напряженно пытается скрыть от глаз посторонних свое заикание, остатки детского недуга. От этого у него поминутно дергаются бровь и голова. Когда мать дома, она не спускает с него глаз, непрерывно напоминая:

— Фолик, не мотай головой!

Или же просто:

— Фолик!!!

Смысл окрика ему понятен.

Блюма — худенькая девочка лет пятнадцати, розовенькая, узкокостная. На лбу три тоненьких завитка. Красные жилки вьются веточками по большим белкам ее красивых, но сонных глаз.

Ее донимает зевота. Днем, вечером, дома или в гостях Блюму вдруг охватывает непреодолимое желание зевать и зевать. Началось это у нее с двенадцати лет, но врачи до сих пор не могут определить, в чем дело.

Они говорят:

— Это пустяки!

Им возражают:

— Какие же пустяки? Она непрерывно зевает!

Блюма уже знает, что постоянная зевота может помешать ей выйти замуж. У нее вошло в привычку: едва она почувствует подступающий к горлу комок, она прикрывает рот маленькой ручкой и ловит зевок в кулачок. Делает она это с большой ловкостью, точно выплевывает в руку маленький орешек. Но мать и Шейндл-важная всегда замечают это и прикрикивают на нее:

— Опять?!

Пенек хорошо изучил недостатки Фолика и Блюмы. Фолика он мысленно окрестил кличкой «Мотай-голова», Блюму — «Зевало».

За эти прозвища, за передразнивание их недостатков Фолик и Блюма незадолго до поездки на лиман сильно побили Пенека. Пенек мужественно перенес побои и тут же стал вновь передразнивать брата и сестру. Тогда Фолик, здоровенный толстяк, схватил Пенека. Стиснув его голову между своими коленями, заикаясь, как в детстве, от бешеного гнева, он насильно разжал челюсти Пенека и крикнул Блюме:

— Поди сюда! Плюнь ему в рот!

От сильного страха Пенек зажмурил глаза; он ничего не видел, он только почувствовал: два раза ему плюнули в рот. Один раз Блюма, один раз Фолик.