Николай Горбачев - Белые воды

Сплевывал мужик, в ярости врезал голицами обо что попало, после перегорал, охотки приврать, «натянуть» уж не являлось, и мало-помалу Зинку стали побаиваться и уважать.

Теперь она не исчезала из пустой шипки, ждала, должно быть, услышал ли ее Садык Тулекпаев, понял ли, что надо идти в партком, или ей опять кричать. В это время Федор Пантелеевич устало, но и в облегчении, что начнется последняя плавка, сдвигая на лоб предохранительные очки, приподняв заодно и кошмяную шляпу надолбом, шаркнул голицами, сбрасывая их, сказал:

— Не слышал, Садыкушка? В партком зовут… Ступай — сами до конца смены управимся!

Чтоб попасть в заводоуправление, в партком, надо пересечь открытую часть заводского двора, и тогда уже окажешься в сером кирпичном здании, притулившемся, будто гнездовье ласточки, к самому подножью каменистой и голой Свинцовой сопки, — Садык Тулекпаев решил сократить переход, пройти мимо цеха купеляции, и вскоре очутился на открытом ветреном дворе.

Под темными тополями, стыло и мрачно покачивавшими безлистыми кронами, возле щитов, несмотря на то что до пересменки оставалось добрых полчаса, сбилось несколько человек — читали «молнии», экстренные сводки Совинформбюро, объявления, бюллетени. Свернув сюда с наторенной тропки, думая, что только оглядит, нет ли чего особенного, как там Ленинград, Севастополь, гонят ли от Москвы, или жмут немцы, теснят наших, — Садык еще издали увидел новый бюллетень.

«Рабочие и командиры дробильного, агломерационного, ватержакетного и рафинировочного цехов улучшили свою работу. За 25 дней февраля план по цехам выполнен:

дробильный — 103,5 %

ватержакетный — 103 %

агломерационный — 101 %

рафинировочный — 100 %

купеляции — 63 %

По-гвардейски работает в ватержакетном цехе смена тов. Макарычева Ф. П., давшая за 25 дней февраля 112 % нормы.

Наша страна переживает тяжелые дни. Кровавые банды фашистов рвутся на Кавказ, к Волге, фронту и тылу дан приказ Родины — ни шагу назад!

Кто ослабляет нашу борьбу, должен встретить ненависть всего советского народа, суровую кару, как изменник и предатель».

Увлекшись, Садык Тулекпаев читал и перечитывал строчки, улыбаясь, довольно взъекивая оттого, что по душе приходились прямые, жесткие слова, представляя, как горячо, почище, чем на сковородке, будут чувствовать себя «виновники», попавшие в бюллетень.

— А, Садык Тулекпаевич!.. Ждут вас в парткоме, а вы бюллетени изучаете?

Еще по первым словам, по голосу Садык Тулекпаев узнал директора завода Ненашева и, оторвавшись взглядом от щита, не успев сбить на широкоскулом, подсмоленном лице улыбку, оглянулся.

— Смо́трите, как бюллетень прославляет вас?

— Слова — дым, ветер дует — все туда пошел… — Садык Тулекпаев помотал голицами от себя, подкрепляя сказанное. — Чего партком зовут, Дмитрий Николаевич?

— Дело важное и почетное: вагон с подарками, с одеждой доставить на фронт, вручить бойцам от нас, казахстанцев-свинцовогорцев. Вот какое дело, Садык Тулекпаевич, — важное, почетное! Лучший нужен рабочий, достойный человек, герой — красный сибирский партизан… В парткоме все объяснят.

Молчал Садык Тулекпаев, ошарашенный новостью, не зная, как ее воспринять. Озадаченность скользнула по угластому лицу Ненашева и как бы стянула к переносью брови.

— Вижу, предложение не очень по душе? Что ж, скажите в парткоме, найдут другого.

И будто забыв о нем, Садыке Тулекпаеве, зашагал к железно обитой двери купеляционного цеха, и Садык, во взвихренности, сознавая теперь, что произошла нелепость, что должен остановить, крикнуть Ненашеву — не так все директор понял, уже дернулся, однако Ненашев скользнул мимо охранника в цех. На столбе, в репродукторе, оборвалась какая-то негромкая, бередившая слух музыка, и голос — густой, будто спрессованный морозом, заговорил, роняя слова в самое сердце:

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. От Советского Информбюро. В последний час…

Голос диктора, уверенный, пружинящий, называл фамилии генералов, армии, освобожденные города, перечисляя трофеи, и Садык Тулекпаев, чувствуя, что в него вступило сейчас что-то огромное, распиравшее, беспокойное, будто подхваченный порывом ветра, всплеснув руками: «Ай, ай, пустой башка! Совсем пустой…» — бросился, разметая снег, напрямую к прокопченному зданию заводоуправления.

Они вдвоем — Кунанбаев и Андрей Макарычев — уезжали из ватержакетного цеха. Еще перед обедом Кунанбаев, заглянув в кабинет Макарычева, спросив в удивлении: «Ты один?» — вошел в пальто, держа шапку в руке, и Андрей тотчас уловил, что директор комбината не на шутку чем-то встревожен: знакомо, как бы в трудном усилии сводились и разводились жгуче-блестящие, окладистые брови; в осторожности присел на краешек стула. Андрей молчал, полагая, что Кунанбаев сам все скажет, — и тот подсознательно побарабанил пальцами по столу.

— Только что звонил Мулдагаленов и от имени Белогостева сказал: «Знаем, неймется вам с «Новой», с «англичанкой», — прекратите отсебятину, а если не поймете, — на бюро разъясним». Вот так… — шевельнулся Кунанбаев, будто вновь его коснулось пережитое, неприятное. — В общем, Куропавина нет, и шишки принимать нам вдвоем.

— Так, так… — непроизвольно вырвалось у Андрея Макарычева, и он подумал: «Белогостев решительно «закладывает руль», торопится переломить», скорее автоматически спросил: — А ты куда, Кумаш Ахметович? Гляжу, одет!

— На свинцовый завод, цех купеляции посмотреть: что-то там с «доре» — выход металла малый. Ненашев звонил.

— Вот и поедем вместе! Не возражаешь? Кстати, и посмотрим, как дела с «англичанкой».

— Чего смотреть? Видишь, как поворачивается. Свертывать, выходит, придется…

— Э, не те слова! А шишки, Кумаш, дорогой, не привыкать, примем! Вот явится Михал Васильевич из Москвы…

— Месяц почти нету.

— Вот потому со дня на день, гляди, и явится.

…Вместе с присоединившимися Ненашевым и Цапиным в сумрачной глубине цеха, позади второй печи, осмотрели вырытый котлован под фундамент «англичанки», огороженный каким-то бросовым металлом, потом в застекленной конторке, где было сравнительно тихо и можно разговаривать, начальник цеха Цапин, разложив на столике чертежи, подробно разъяснил расчетные параметры печи. Андрей Макарычев был в каком-то неостуженном, добром настроении: что ж, затраты на возведение «англичанки» невелики, за полгода ее можно поставить, роль ее бесспорна и в тех неизбежных случаях, когда одна из основных печей должна останавливаться на профилактику, — чистить и ремонтировать под и огнеупорную «исподнюю» рубашку.

— Да это прямой резон — и не доказать правоту? — с взрывной непосредственностью сорвалось у него, и он в смешной простоте покрутил головой, остановил взгляд на Кунанбаеве. Тот промолчал, а Цапин, с глубоко провалившимися щеками, поводив мосластым кадыком, сказал: