Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

Сам Нифонт – никоим образом не юродивый. Если юродивый воспринимается как абсолютный праведник, не сомневающийся в собственном совершенстве, то Нифонт показан в житии мятущимся и кающимся грешником, подчас сомневающимся даже в бытии Божием (31-32), который многие годы предавался самобичеванию (20; 24), благодаря чему только и избавился от рабства у бесов (116). Воздав в молодости дань всем возможным порокам, он в своем новом статусе праведника никогда больше не переступает порога ни харчевни (42), ни публичного дома (44).

В житии упоминаются два юродивых, в качестве проходных персонажей. Один – это некий безымянный монах-эфиоп (смелый сюжетный ход, ибо обычно в виде эфиопов фигурируют в агиографии бесы). Этот праведник никогда не менял воды в своей миске, сделанной из долбленой тыквы, так что вода зацвела. «Частенько, если кто-нибудь приходил к нему, чтобы на него взглянуть, он прикидывался сумасшедшим (έποίει εαυτόν εξηχον) и говорил: «Ей-ей, ты явился чтобы убить меня, но Бог сверху тебя видит» – и показывал рукой на небо (74.29-31). Это все, что мы узнаем про монаха-эфиопа, который больше нигде в житии не встретится. Автор не поясняет, в чём смысл юродствования этого героя или его слов об убийстве. По всей видимости, агиограф рассказал нам о каком-то реальном, не выдуманном человеке, чьё странное поведение не слишком успешно «подогнано» под юродскую парадигму. Второй случай, более литературный, это ещё один эфиоп, бывший разбойник из (беотийского?) города Гисия, который раскаялся, стал праведником, возил дрова с гор, оставляя себе два обола, а остальное раздавая другим; он «постоянно ходил туда-сюда, что-то бормоча» (древнеславянский переводчик жития добавляет в этом месте, может быть, из недошедшего греческого оригинала: «озираяся», 300.12-13), и одни говорили: «Он безумец (εξηχος περιεστιν), а другие утверждали, что он повредился (παρετράττη)» (72.23-25), но когда в городе случилась засуха, лишь его молитва смогла вызвать дождь (72.25-74.4).

Однако при всей невыразительности приведенных случаев реального юродства, житие буквально пронизано апологией «тайной святости». Сам Нифонт вызывал противоречивые отклики (81.30-32) и утверждал, что «многие в своём внутреннем мире делают богоугодные вещи, даже если внешним образом поступают неразумно (μωραίνουσι); Бог видит внутреннюю сущность и не попускает таким вовсе погибнуть… А те, что в душе порабощены [бесом]… даже если они руками или плотью творят добро, это не идёт им на пользу» (126.20-25).

Истинные святые для Нифонта – тайные святые (81.24; 26; 118.4-5; 7-8; 16-18; 160.22-23).

Однажды в житии приведена настоящая апология парадоксальной святости: кто-то спрашивает Нифонта, «почему многие люди ненавидят праведников, иные соблазняются (σκανδαλίζονται) на их счет». Святой отвечает, что «хула приносит праведному большую пользу» (55.8-12) и рассказывает об одном таком человеке, который жил со скотиной и считался негодяем, а сам тем временем молился о том, чтобы хулящие его не подверглись Божьему гневу (55.17-56.4). Как признает агиограф, кое-кому такая святость не нравится: «Многие праведники являют для людей соблазн, и те ропщут против них, говоря: если им нужно спасение, то пусть сидят в пустыне, а те, кто пребывает в миру, тщеславятся и заботятся о том, чтобы нравиться людям» (56.19-24). Нифонт возражает на этот аргумент так: во-первых, и патриархи жили среди людей, и Бог пребывает повсюду; во-вторых, природные явления тоже не могут всем нравиться одинаково: кто-то любит зиму, а кто-то лето; в-третьих, ведь и Иисус не всем нравился (55.25-58.15). Эти причудливые аргументы, ни один из которых не отвечает на этическую суть упреков, показывают, тем не менее, что в византийском обществе продолжалась оживленная полемика на эту тему.

Житие Нифонта важно для нас ещё по одной причине: агиограф, словно предвосхищая рассуждения Симеона Нового Богослова (см. с. 170 сл.), развивает концепцию «бесстрастия» праведника.

Относительно тех добродетельных , которые едят ( в пост ), а также пьют вино , внимай , чадо , и слушай: те , за кем ты это заметил , являются доблестными воинами [ Божьими ], они попрали греховные страсти и ныне являются хозяевами и господами страстей , получившими дары бесстрастия ( χαρίσματα τ μς απάθειας ) от Бога . А ведь Божьи дары неотменяемы ( άμετάτρεπτα ) и те , кто их получил , даже если едят [ скоромное ], даже если пьют вино , – делают всё это в бесстрастии … Те , кто это делает , часто [ нарочно ] творят такое на глазах у людей , а оставшись одни , в молчании творят дела благочестия , восполняя пощением в келье то , чего лишились на глазах у людей ( 164 . 10-17; 26-29; ср . 232 . 4-31 ).

Разумеется, делающие подобное – по определению юродивые, но Нифонт их этим словом не называет. Такая же сдержанность проявляет себя и в другом месте: Нифонт, как и Василий Новый, рисует картину Страшного Суда, но у него, в отличие от Василия, юродивые впрямую не названы среди спасшихся; быть может, они подразумеваются среди «тех, кто ради Христа» (в одной из поздних рукописей добавлено: «бедные») (96.10), а возможно, что среди «блаженных» (μάκαρες), (98.36- 99.6), но это лишь догадки.

В ученой культуре второй половины X в. юродство также играло, видимо, весьма заметную роль – иначе невозможно объяснить, почему в энциклопедическом словаре «Суда», созданном около 1000 г. и совершенно не имеющем узкоцерковной направленности, появляется отдельная статья «Глупость Христа ради» (Μωρία δια Χριστόν) [CCLXXXIX] [CCLXXXIX] Suidae Lexicon, μ. 1339. . Хотя это – не более чем цитата из сочинения Иоанна Златоуста «О непостижимости Бога» [CCXC] [CCXC] Jean Chrysoslome. Sur l'incomprehensibilite de Dieu / Ed. A.-M. Ma-lingrey. [SC 28 bis.] Paris, 1970, 2.70-74. См. выше, с. 33. , тем не менее само её появление в словаре знаменательно.

В конце X в. отмечается и взлет интереса к Симеону Эмесскому: гимнописец Гавриил создает в его честь кондак [CCXCI] [CCXCI] Beck H.-G. Kirche und theologische Literatur in byzantinischem Reich. Munchen, 1958, S. 606. . Это – весьма объёмистое произведение [CCXCII] [CCXCII] Paschos P. P. Gabriel l'Hymnographe. Kontakia et Canons. Paris; Athenes, 1978-1979, p. 138-173. ; хотя автор ни разу, кроме как в заголовке, не употребляет слова σαλός, песнопение написано необычным, не вполне грамотным языком [CCXCIII] [CCXCIII] Ibid., p. 52. ; можно ли сделать отсюда какой-либо вывод о характере его бытования – неизвестно. В целом гимнограф, живописуя подвиги Симеона, аккуратно следует за текстом Леонтия Неапольского, однако по крайней мере в двух местах даёт волю и собственной фантазии: там, где описано, как юродивый идёт в самую гущу соблазнов, но не поддаётся им, Гавриил сравнивает его с мифическим существом саламандрой, которое горит, но не сгорает [CCXCIV] [CCXCIV] Ibid., р. 156. , а в сцене агрессии Симеона против горожан добавлено, по сравнению с оригиналом, всего одно слово – святой не только толкался, но и «плевался» (πτύων) [CCXCV] [CCXCV] Ibid., р. 158. В отличие от Гавриила, составитель Константинопольского синаксаря практически опустил всю «юродскую» половину жития Симеона (Synaxarium ecclesiae Constantinopoli-tanae/ Ed. Η. Delehaye. Bruxelles, 1902, col. 833.5-834.19). . Может быть, Гавриил использовал собственный опыт общения с подобными людьми?