Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

И всё же наиболее значимым является тот факт, что Симеон Метафраст, которому в конце X в. было поручено пересмотреть весь агиографический фонд и издать новый менологий, не счёл нужным включить юродивых в свою десятитомную энциклопедию.

В XI в. было создано житие Симеона Нового Богослова, где биография этого реального человека, жившего на рубеже тысячелетий, обрисована с большим количеством правдоподобных деталей. В обширном и крайне интересном тексте фигурирует некоторое количество персонажей, историчность которых не вызывает сомнений и которые при этом сознательно вели себя по-юродски. У нас тем самым появляется возможность не только «прочесть» юродство как литературное высказывание, но и взглянуть на него как на жизненную позицию. Первый из таких персонажей – это монах Студийского монастыря Симеон Благоговейный. Вот что рассказывается о нём в житии:

Имея в отношении окружающих его тел не больше чувств , чем мертвый имеет по отношению к мертвым , он прикидывался возбужденным ( ύπεκρίνετο την έμπάθειαν ) , желая этим скрыть сокровище своей бесстрастности ( απάθειας )… а также спасти тайком хоть некоторых , а по возможности и всех , кто лежит на дне , вытащив их благодаря этой наживке из пучины погибели [CCXCVI] [CCXCVI] Niceias Slephalos. Vie de Symeon le Nouveau Theologien / Ed. I. Hausherr (Orientalia Christiana, XI). Roma, 1928, p. 110.2- 10. Далее в главе ссылки на эту работу даются в тексте. .

Этот мотив уже хорошо нам известен, да и читатель жития, должно быть, помнил, что имеет дело с очевидной аллюзией на поведение Симеона Эмесского. Отличие теперешнего Симеона от древнего в том, что он – совершенно реальная историческая фигура, автор сохранившихся богословских сочинений. Так что его «юродствование» – сознательно выбранная поза. Однако данное обстоятельство не помешало скандальной славе о нём распространиться по Константинополю, что сделало невозможной канонизацию Симеона после его смерти. Духовный ученик Благоговейного, Симеон Новый Богослов, в своих попытках учредить культ учителя встретил столь яростное сопротивление церковных властей, что был даже отправлен в ссылку. Итак, Симеон Благоговейный может быть признан настоящим юродивым [CCXCVII] [CCXCVII] Rosenthal-Kamarinea I. Symeon Studite, ein Heiliger Narr // Akten des XI Internationalen Byzantinistenkongress. Miinchen, 1960, S. 515-519. Попытки «защитить» Симеона Благоговейного от причисления к юродивым носят подчас курьезный характер, ср. Илларион (Алфеев). Преподобный Симеон Новый Богослов и православное предание. СПб., 2001, с. 172-177. . Любопытно, однако, что при всей своей бескомпромиссности Новый Богослов так ни разу и не решается сослаться на пример Симеона Эмесского или даже просто назвать своего учителя юродивым: видимо, юродство на рубеже X -XI вв. уже не имело шансов на официальное признание.

Ещё один случай юродства также связан с именем Симеона Нового Богослова. В его житии упоминается некий Иерофей, западный епископ, который нечаянно убил человека и решил искупить страшный грех невиданным покаянием. Ему посоветовали уйти в монастырь св. Маманта, где игуменствовал Симеон.

[ Там Иерофей ] в стремлении к страданиям прикидывался полоумным ( παράφορα τινα ύπεκρίνετο ) и нарочно разбросал и переколотил множество горшков , дабы услышать оскорбления , а то и получить удары по щекам . Поэтому , когда его ругали , он радовался , будто достиг желаемого , и жаждал испытать кнута , ибо удары , которые получала его внешняя оболочка , освобождали внутреннего человека от будущих страданий … Иерофей исполнял должность келаря , и вот как-то велел ему святой [ Симеон ] наполнить из бочки один из пустых сосудов . Он тотчас повиновался и отправился к бочке . Но у него была привычка постоянно петь псалмы и каяться . Кроме того , всякий раз , когда он видел лики святых или изображение креста , он целовал их , даже если их были тысячи . Случилось так , что крест был изображен и на крышке бочки . Открыв крышку , он начал … целовать крест и перевернул сосуд , а содержимое вылилось на землю . Увидев сосуд пустым , Иерофей сказал со смехом: « Пока не облобызаю моего креста , о злой бес , не возьмусь за сосуд , не будь я юродивый Иерофей ( μά τον σαλόν ’ Ιερόθεον )! Я ведь знаю , для чего ты устроил это представление ». Поскольку сосуд опорожнился полностью , он схватил его пустой и побежал рассказать блаженному отцу Симеону все , что случилось . Святой же , зная Иерофея и понимая , что он делает все , чтобы навлечь на себя бесчестье , желал доставить ему тот венец , которого он жаждал . Вот что он приказал насчёт Иерофея: когда в тот же день монастырские мулы отправлялись из обители с грузом бидонов , он велел посадить на них Иерофея и тащить его до Ксеролофа [61] [61] Ксеролоф располагался на крайнем северо-западе Константинополя, тогда как обитель св. Маманта – на юго-западе (Janin R. Constantinople byzantine. Paris, 1964, p. 439-440, 274), так что позорной процессии предстояло пересечь весь город. и чтобы возничий приговаривал: « Если у кого-нибудь повредились мозги ( βεβλαμμένος τας φρένας ), то вот какой триумф его ожидает !» Когда это было исполнено и Иерофей отправился верхом на бидонах , то погонщик мулов начал громким голосом кричать , что велено , а чудак Иерофей повторял это за ним , присовокупляя к словам потоки слёз ( 72-75 ).

Пример Иерофея любопытен потому, что в его лице мы встречаем первого юродивого с Запада (видимо, из Италии). Можно предположить, что этот странный вид аскезы воспринимался там как специфически византийский. Тот, кто чувствовал в себе жар истовости, знал, что будет адекватно понят на Востоке (ср. с. 349). Заметим, однако, что мотивировка юродства у Иерофея отличается от «классической» византийской: покаяние как причина экзотической аскезы встретилось нам лишь однажды, у Марка Лошадника (см. с. 97, ср. с. 168), то есть ещё в эпоху становления феномена, – в остальных случаях, напротив, к юродству приступают по достижении вершин совершенства. На Западе же, как мы увидим в дальнейшем (см. с. 346), презрение со стороны окружающих воспринималось именно как высшая форма презрения к себе.

Но история с Иерофеем важна ещё и другим. До сих пор юродивый нарушал устоявшиеся нормы в одиночку, вызывая обычно негодование, а в случае с императором Михаилом – страх у окружающих. Даже конфиденты юродивого, знавшие о намеренном характере его безобразий, жалели святого и восхищались им, но не ассистировали ему. Как мы помним, псевдомимы рассердились на Иоанна Эфесского за то, что он не отважился унизить их, как они того требовали (см. с. 96). Пожалуй, некоторый намёк на «подыгрывание» юродивому содержится в рассказе о том, как повел себя авва Даниил с Марком Лошадником (см. с. 98). В данном же случае вообще неизвестно, кто кого больше «заводит» – Иерофей Симеона или наоборот. Разумеется, для игумена подобное поведение выглядит более чем странным. И тем не менее это не единственный пример.