Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

Вот что произошло с любимым учеником Симеона монахом Арсением. Тот старался превзойти всех в подвигах аскезы, пока не упал как-то в обморок. Симеон запретил ученику потакать собственному тщеславию.

И с тех пор неслыханное раскаяние овладело Арсением , так что из-за угрызений совести он впал в пучину унижения . Чтобы показать его успехи в смирении , мы приправим свой рассказ воспоминанием об одном или двух случаях , когда блаженный Симеон устроил ему унижение .

[Далее рассказывается о том, что Арсений пёк хлеб, а налетевшие в пекарню птицы его поклевали.]

Увидя это и преисполнившись ярости на птиц , он закрыл дверь и всех их палкой сбил на землю . Свершив сие великое деяние , он сообщил о нём блаженному Симеону . А тот , услыхав об этом , сказал: « Пойдем , я тоже хочу посмотреть , как это ты их в добрый час укокошил ( καλώς ποιήσας άπεκτεινας )». Придя и увидя убитых птиц , разбросанных на земле , святой заплакал , опечаловав на бессмысленный гнев Арсения . Призвавши одного из служителей , он велел принести верёвку, связать всех птиц и повесить на шею Арсению . Сказано – сделано . Тогда он приказал тащить его и водить по монастырю и издеваться над ним среди толпы монахов (μέσον των συνόντων θεατρίζεσθαι μοναχών ). А тот терпел унизительность этого спектакля ( δράματος ) со смирением чувств , проливая реки слёз и притом называя себя убийцей . Сказанного достаточно , чтобы показать доблесть обоих и их любомудренный подвиг благочестия ( 64 ).

История выглядит престранно: Симеон сначала фиглярствует, потом вдруг без всяких оснований (ведь ученик с самого начала всё ему рассказал) начинает стенать, а кончается все буффонадой, воспроизводящей сценарий византийских политических шельмований (καταπομ-πτεύσεις). Но особенно в рассказе настораживает какая-то общая развязность стиля. Однако самое интересное следует дальше:

Как-то у блаженного Симеона была встреча с друзьями . Поскольку один из них по причине телесной немощи нуждался в мясном питании и особенно в мясе молодых голубей , блаженный Симеон из сочувствия велел зажарить птиц и поднести их тому , кто в этом нуждался . Когда больной стал есть , Арсений , также сидевший за столом , смотрел на него с отвращением . Блаженный Симеон заметил это его отношение и … желая показать сотрапезникам высоту его унижения , дабы они знали , что остались ещё у Бога чада послушания и истинные подвижники добродетели … взяв одну из птиц , бросил ему , приказав есть . Арсений услышал всё это и ужаснулся от такого наказания; но он знал также , что непослушание ещё хуже мясоедения . Он сотворил покаяние , попросил благословения , взял птицу и начал её жевать и есть со слезами . Когда святой увидел , что Арсений уже достаточно разгрыз пищу зубами и готов послать её в желудок , он сказал: « Хватит с тебя , теперь выплюнь ! Ты обжора ! Уж как начнёшь есть , так все голуби не смогут тебя насытить . Умерь свою страсть !» ( 66-68 ).

С формальной точки зрения здесь рассказана лишь очередная банальная история о воспитании послушников: мы уже говорили о том, какими нестандартными способами в них уничтожали собственную волю (см. с. 47-49). Но реальное содержание рассказа богаче того моралистического урока, о котором толкует нам автор жития, Никита Стифат. Вообще, агиограф со своими интонационными ужимками играет в тексте ничуть не меньшую роль, чем Симеон. Вся атмосфера цитированных эпизодов жития наэлектризована «священным фиглярством». Речь идёт о чём угодно, только не о честной педагогике. Вот это сочетание агрессии, откровенной провокации и бурлеска – при априорной для агиографа святости целей – и даёт основания усматривать в поведении Симеона Нового Богослова черты «юродствования», хотя сам он, конечно, и не похож на юродивого.

Интересно отметить, что такое же соседство мотивов юродствования и сверхмерного послушания можно найти в житии (BHG, 187) Афанасия Афонского (925- 1000 гг.), который, будучи весьма учен, изображал невежество, «премудрую ребячливость, издевающуюся или подвергаемую издевательствам (νητηότητα πάνσοφον παίζουσαν ή παιζομενην) [CCXCVIII] [CCXCVIII] Vitae duae sancti Athanasii Athonitae / Ed. J. Noret. Turnhout, 1982, p. 21. Cf. p. 141. Став игуменом, Афанасий начал бороться с экзотическими формами аскезы: он убедил перейти к обычному иноческому образу жизни «тех, кто ходил с голыми и немытыми ногами, носил на шее тяжёлые вериги и им подобных» (Ibid., р. 75), а заодно и монаха, имевшего привычку ходить голым (Ibid., р. 77). . То же находим и в житии (BHG, 1370) другого святого X в. – Нила Россанского (910-1005 гг.).

[ Тот ] предпочел бы умереть страшной смертью , нежели прослыть святым у кого-либо из людей . Наоборот , многим он старался представить себя гневливцем ( ύβριστην ) и причастником всех прочих страстей . Многие неразумные соблазнялись , но мы , незаслуженно сподобившиеся есть и пить вместе с ним , уверены … что Нил – преблаженный святой [CCXCIX] [CCXCIX] Vita s. Nili Abbatis // AASS Septembris. V. 7. Paris, 1867, p. 316-317. При этом сам Нил никоим образом не может быть признан юродивым, см.: Luzzati Lagana F. Catechesi e spiritualita nella vita di s. Nilo di Rossano: Donne, ebrei e «santa follia» // Quaderni storici. N. S. V. 93. № 3. 1996, p. 727-731. .

[ Однажды духовный наставник Нила Иоанн велел ] дать ему большую чашу вина , желая посмотреть , по Богу ли его житие . Святой отец Нил взял чашу и , попросив благословения , без колебаний выпил её до дна … Великий [ Иоанн ]… сказал присутствующим: « Отцы утверждают , будто авва Нил не вкушает вина . Пусть люди посмотрят – они скажут по-другому ». Нил тотчас встал и принёс покаяние , говоря: « Прости мне , честной отче . Ведь никогда ничего благого я не сделал пред лицем Божиим » [CCC] [CCC] Vita s. Nili., p. 268. .

Нельзя не отметить также, что, вероятно, с легкой руки Симеона Благоговейного в агиографии X в. получил довольно мощный импульс мотив «бесстрастного бесстыдства» (см. с. 167). У нас есть по крайней мере три примера этому. В житии Луки Нового (BHG, 994) повествуется, что он «часто спал рядом с женщинами, если так получалось, и не испытывал от этого ни малейшего вреда и не подвергался ни единому помыслу». Однажды, рассказывает агиограф, когда в монастырь пришли две женщины,

он нас уложил с одной стороны , сам лег с другой , а им , по причине холода , велел лечь посередине . Он сделал это , как ребёнок , прижимающийся к матери , так , словно лежал рядом с какими-нибудь камнями или поленьями .