Олеся Литвинова - Шетти

Как тебе больше нравится, дорогой?

Громадное копьё. И сердце трясётся как бешеное. Что мне снилось? Кто мне снился?

Во рту у меня воняет мёртвыми кошками.

Я только успеваю сглотнуть, чтобы промочить горло, как в комнату вступает цветастое пятнышко, перекрывая собой бурые стены. Оно взмахивает руками, бренча золотыми верёвками, и боль у меня во лбу выливается в волну гремящего негодования.

– Что это за херня?

Шетти, побледнев, прижимает пальцы к губам и молчит.

– Где я? Где м…

– Проснулись, – шёпотом перебивает она. В её глазах прыгают не столько испуганные, сколько обеспокоенные огоньки. – Я думала, что вы дольше проваляетесь.

Она говорит это так тихо и тревожно, что на смену зародившейся злости вдруг встаёт усталое безразличие. Я сдвигаю брови и вздыхаю:

– Куда ты, чёрт возьми, меня приволокла?

Больно.

Она медлит, нахмурившись, а затем складывает руки на груди:

– Я буквально спасла вас, привезла к себе домой. Может, вам стоит быть повежливее.

– А кто дал мне по яйцам? – Её тон на секунду выводит меня из себя. – Ты думала, что я забыл, да? Где мой бумажник?

Шетти бросает на меня расстроенный взгляд и куда-то уходит, шурша полами жёлтого халата. Когда она возвращается, мне на колени падает мокрый пиджак. Я беру его в руки и встряхиваю.

– И какого чёрта с него сочится вода?

– Потому что я его постирала! – выпаливает она; её голос звенит детской обидой. – Он пах бомжами.

– А кошелёк?

– Получите, как перестанете ругаться. Я ничего у вас не брала.

Откуда у неё право ставить условия? Я сжимаю губы в бледную полоску, чувствуя, как снова начинаю злиться, но в голову опять ударяет писклявая боль. Отдавшись в макушку острым нытьём, она вскрикивает и сворачивается где-то глубоко, пульсируя; мне хочется швырнуть пиджак на пол, но страх нового удара приковывает трусливое тело к дивану.

Хоть рыдай.

– У меня всё-таки есть работа, – продолжает она с тревогой в голосе. – Что, плохо вам, да? Конечно, вам плохо после вчерашнего. Я принесла таблетку, почему вы её не берёте?

Я кошусь на белое ацетиловое озерцо на тумбочке и цежу:

– Мне бы зорекс и с десяток таблеток угля.

– У меня нет зорекса. Выпейте аспирин.

– «Выпейте»?

– Ну да, я же налила вам в… – Её взгляд падает на опрокинутый стакан. Лужица вокруг него бесцветно поблёскивает на полу в утреннем солнце. – Ох.

Я молчу; в груди воет не то вина, не то раздражение. По голове бьют наотмашь в истерике.

– Наверное, вы уронили, когда вставали.

Молчание.

Существо наклоняется, согнув обнажённые ноги, поднимает стакан и обтирает его жёлтым рукавом.

– Ваше счастье, что не разбился, а то было бы не очень приятно .

Мне очень приятно.

Веющие полы халата касаются её колен, и передо мной всплывает мой сумасшедший сон.

Я замираю, уставив широко раскрытые глаза в лужу. Проясняясь, в воображении скачет и ночной поцелуй, и прозрачная сорочка, и зелёные трансглаза, и что-то неподвластное воспоминанию, но теребящее взъерошенные мозги за ниточки. Чувство беспомощного кошмара снова наполняет меня.

Руки… Руки! Боже мой, он и так был бледный, а теперь совсем похож на мертвеца! Разве может кого-то так расстроить пролитая вода? Минуту назад был злющий как змея, а теперь словно увидел привидение.

– Давайте я принесу вам ещё воды, – говорит Шетти, выдержав долгую паузу. Я не отвечаю, и она уходит.

Мне хочется плакать. У меня дрожат пальцы. Я перепуган, перепуган этим раскрашенным недоумением, убежавшим на кухню; с нашей первой встречи прошли лишь сутки, а я уже тихо схожу с ума. Будто мало мне было переживаний, будто недостаточно слонялся я по каменной голове, охваченный тревогой. Нынче бонусом снится сутана, достойная Кинга, отчаянные девичьи вопли, напомаженная гордая любительница переодеваний, которая трогает меня за член, и всё, всё дерьмо после маленькой сцены в борделе.

Морща лицо, я вспоминаю, что гладил её ладонь в обгаженном туалете перед тем, как отключиться, что стоял и пялился в её лучистые глаза, но какая же это чёртова пошлость. Ненавистная, отвратительная пошлость, которую проще забыть, чем принять. Я был пьяный в мясо, и этаноловые пары на минуту изнежили меня, хотя нет, нет, давайте – к чёрту оправдания. Я просто хочу, чтобы Шетти испарилась. Мне уже не мерзко, не глупо, не стыдно, мне страшно , и я хочу, чтобы она исчезла.

– Извините, мистер. – По ламинату шуршат мягкие тапочки. – Вы знаете, раз вы встали так рано, я хочу попросить вас…

Я впопыхах не могу попасть в рукав пиджака.

Пожалуйста, не смотри на меня, отойди.

– Он же мокрый! Куда в…

Пожалуйста.

– На улице ветер!

Рука Шетти сжимает мою, и я вскидываю на неё глаза. Внезапно её пальцы ослабевают; из блестящих губ вырывается дрожащее «gosh».

– Боже, – выплёвываю я, хватая её за борта халата, – отвяжись от меня, умоляю тебя. Что ты от меня хочешь?

У неё сухие глаза, но в беспокойстве дёргающееся горло.

– Я ничего не хочу, мистер, но вы простудитесь, если вый…

– Какая к чёртовой матери простуда? О чём ты говоришь? Что ты несёшь? Зачем ты притащила меня сюда?

Шетти нечаянно роняет стакан, и от него отлетает стеклянный кусок.

– Бред сумасшедшего. – Я отпускаю её и сдёргиваю повиснувший на локте пиджак. – Принеси мне грёбаный бумажник, и я уйду.

Несмотря на то, что Шетти напугана не меньше меня, повинуется она не сразу; с полминуты она, слегка согнутая, готовая к новому взрыву, стоит у широкого телевизора и во все глаза глядит на меня.

– Принеси!

– Хорошо, – отвечает она и торопится к двери.

Я злюсь, я с досадой матерю её халат и нелепые тапки, я нервничаю, я боюсь , но почему, почему всё так сжимается внутри, когда это половое недоразумение смотрит на меня своими сухими глазами? Не стенокардия ли? Мой отец дохвастался ею до смерти, а я бы не хотел. Стискиваю грудь, ища сердце. Нашёл – бьётся. Бьётся, скотина, и выдаёт меня тем, что жмётся не из-за наследственности, а от деревянного желания снова схватить Шетти за халат и долго-долго смотреть на неё, пока не найдётся хоть одна чёрная заноза, хоть одна маленькая причина, почему я тону в кошмарах, слышу то, что не должен, и окутан лихорадкой дежавю.

мне известно – что она не найдётся

От мыслей становится плохо. У меня кошмарное состояние, и мои руки воняют дерьмом. Я больше не хочу думать, мне нужно домой. Я постоянно бегу домой, а потом бегу из дома, но как вы можете наказать меня за это, если я этим же и наказан?

– Возьмите, – произносит Шетти, протягивая мне бумажник. Она нарочно опускает глаза, чтобы не смотреть на меня, и словно, черт побери, сердится. Я беру кошелёк и смериваю её пустым взглядом.