Олеся Литвинова - Шетти

Зачем ателье? Если прощаться, то прощаться точно, навсегда, как бы грустно не было, а это что такое? Неужели правда ни цента не осталось? Или тебе надавить на меня хочется? Опустить, воззвать к совести? Вышло! Но в чём я виноват? Не я тебе штаны расстегнул.

Вздохнув, я тянусь к задребезжавшему телефону и прикладываю его к уху:

– Алло.

– Киса! Чтоб ты сдох!

– Спасибо.

Смех на другом конце.

– Ну и что? Какого чёрта я не могу тебе дозвониться? – спрашивает Джимми.

– Телефон умер. Что нужно?

– Ничего! Как самочувствие? У меня в голове цирк, и яйца звенят.

– Я только что проснулся.

– Только что? Ты хотя бы дома?

– Да.

– Ну, я тоже.

Джимми молчит пару секунд, а затем продолжает тише:

– Лу, что было вчера?

– А что было?

– В туалете в клубе.

– Что в туалете?

Бам-бам.

Он долго медлит.

– Мужик с тобой какой-то стоял, зверю-юга. – Покашливание. – В чёрном.

Я весь сжимаюсь в комок, прокручивая в голове вчерашнее:

– Да.

– И что?

– И что?

– Ну сука, Лукас! Ты помог кому-то?

– Помог. Девушке. Сам понимаешь, «что было». Да и ты же за зверюгой побежал?

– Я побежал! Да! Я помню.

– Догнал?

– Нет, по-моему… Помню, что выбежал, а потом, ха-ха, как в тумане всё.

– Ну и чёрт с ним.

– Ну и чёрт. – Пауза. – Что за девчонка была? Плакала?

Да ты бы скорее заплакал.

– Нет, не плакала. Я не знаю, кто это был, она поблагодарила и ушла.

– И что делать теперь будешь?

– Какая тебе разница?

– Не рычи! Честно, Лу, я от тебя не ожидал. Медаль, медаль полагается!

– Понятно.

– Медаль, меда…

Я не могу, не могу, не могу.

Я отключаюсь и швыряю телефон. Сквозь густые, тяжёлые шторы еле проникает луч света. Я пялюсь на него с минуту, а затем встаю и одёргиваю их. В лицо ударяет слепящее солнце, и на моих глазах выступают слёзы, но я не отрываю взгляда до тех пор, пока мне не становится очень больно.

Я не буду.

Жаль, что ваш друг…

Большое розовое пятно перекрывает мне зудящие мысли, и я забываю и об Эшли, и о Джимми.

Мне больно руку.

Это она так сказала?

Я ничего не хочу, мистер, но вы простудитесь…

Мне?

Нет, конечно, это что-то совсем другое. Это кто-то совсем другой. Не может быть, чтобы она, как и я, жила в этом протухшем городе. Всё в нём столь глупо и глухо. Человек здесь разучился прощать, слушать и помогать.

Она действительно привела меня домой, имея кого-то вроде Тома?

Она действительно сказала, что костюм – прелесть, только оправившись?

Она так напоминает мне что-то, что я не в силах уловить.

Что Шетти чувствует? В борделе, дома, у клиента, под Томми – что она чувствует? Что носится в её голове? Может быть, она дура и ничего не носится?

Что-то дёргается позади меня, и я срываюсь с места, оборачиваясь. С губ слетает тихий стон: я хочу вскрикнуть, но горло предаёт меня и душит. На одинокую секунду в углу спальни взлетает огромная чёрная сутана. По моим щекам сами собой катятся слёзы.

ну что что тебе нужно какого тебе нужно что я сделал?

нет

нет

нет

нет

ах вы придурки! спидозная собака

Она взмывает к потолку, и я сваливаюсь под кровать.

К неказистому домику Эшли я подъезжаю мрачно и в большой задумчивости. Поднять себя на ноги и вымыться после появления зубастого воротника стоило мне нечеловеческих усилий, и потому это маленькое дневное путешествие в ателье оказалось одним из тех ненужных и тоскливых событий, к которым ты обещаешь присоединиться в порыве жалости или общей радости, а на следующий день клянёшь себя за это.

Упав вчера, я очнулся в девятом часу и, оглядевшись в гадкой паранойе, вставал с пола уже в полной уверенности, что не верю Эшли. Да, так просто, без обиняков и преувеличений – не верю. Что-то тёмное и неотступное скрывалось в её сбивчивой речи. Что-то неприятное, жуликоватое было в этих длинных пальцах. Я сразу почувствовал это, но был слишком расстроен, чтобы вглядеться. Сегодня вгляжусь. Сегодня она не обманет меня.

не обманет не обманет и всё же

И всё же Эшли не была тем, что так громко жужжало в моём забытьи. Она была как бы отсветом, теневой периферией. А жужжали розовое пятнышко и тонкий солнечный луч, который я пустил сквозь шторы. Жужжала, перебивая сутану, Шетти. Без обиняков и преувеличений. Мне необходимо посмотреть на неё ещё раз, посмотреть хотя бы мельком, лёгким, прозрачным взглядом, хотя бы сквозь щёлку, сквозь тайную кэрролловскую дверку. Посмотреть, схватить за воротник, встряхнуть, если понадобится. Не бывает таких людей, или она дура. Не бывает сухих глаз.

Эшли сходит с крыльца с тканевой сумкой в руках. У неё вид женщины, молча и терпеливо сносящей свой позор. Я в недоумении смотрю, как она усаживается, пряча глаза.

– Привет.

– Привет, Лу. Спасибо, что ты приехал.

– Пустяки. – Я завожу машину. Сердце отстукивает ровные, мерные удары. – Как ты?

– Я? Лучше, чем заслуживаю.

– Что это ещё значит?

Эшли не отвечает. Её пальцы перебирают друг друга.

– Что за подруга? Что за ателье?

– А… Это Джесс. Мы с ней сошлись на складе ещё. Теперь она ушла, устроилась швеей в Линкольне.

– В Линкольн-парке?

– Ну да… Ты доедешь? Я скажу тебе адрес, у меня записано.

Она торопливо достаёт телефон.

– Швеей, да. Теперь у меня там неофициальная скидка, и надо забрать наши вещи, футболки для Фрэнки…

– Всё понятно.

С её губ срывается адрес, и далее мы едем уже в полной тишине.

Я останавливаю машину у аккуратной вывески, залитой осенним солнцем. Воскресный ветер боязливо треплет деревья; пахнет сырой сладостью и спокойствием. Поют птицы, откуда-то слышен смех ребёнка, смех собаки, но ненависть к чужой радости больше не рвётся наружу. На мгновение во мне сжимается смутная жажда оставить Эшли, оставить «форд», убежать, сняв ботинки, и скрыться где-нибудь около Мичигана.

– Спасибо, Лу.

– Не за что.

– Хорошая погода, да?

– Очень хорошая.

– Подожди меня здесь, пожалуйста. Я мигом, мигом.

– Подожду.

Эшли благодарно улыбается, касается моего бедра и вылетает на тротуар. Я кладу ладонь на словно обожженную ногу, провожая её взглядом до самой двери. Это что ещё за прелюдия? Что за случайные прикосновения?

Я знал, знал, что тебе, коварная, одних слёз мало будет. Наверное, ты считаешь меня за круглого дурака.

Дверь ателье вновь лениво хлопает, не давая мне рассердиться как следует. Сквозь бьющий в отражение луч я толком не вижу, кто спускается с маленькой лестницы, но краем уха касаюсь приближающихся голосов и тут же впиваюсь в сиденье. Мой мягкий голос и ещё один, повизгливее.

– В слабости сила.

– Вот уж не думала, что ты начнёшь философствовать с похмелья, милая.