Олеся Литвинова - Шетти

– Я не спрашивала у Сенкеля за бутылочкой пива, Скофилд, влюблён ли он в моего редактора.

Ты бы ревновала.

– Если поворотят от тебя нос, это будет нарушением уже с их стороны, – жёстче произносит она, тыча острым ногтем в бумагу. – Здесь нет имени «Кристофер Карсон», здесь написано «издательская компания „Джордан“».

Глаза её чуть темнеют.

– Наши обязательства мы выполним и запустим этого европейского искателя в продажу.

– А если всё-таки откажутся? – Я тянусь к договору. – Какая неустойка?

– Большая.

– Ну да… Ведь и перевод, и целый цикл… – бормочу я, листая страницы. Перед глазами случайно мелькает какое-то шестизначное число, и я всматриваюсь в него повнимательнее. – Потрясающе.

Она молчит какое-то время, не зная, как реагировать на моё панибратство.

– Сам говоришь, цикл. Три книги.

– А номинировали его за какую? За все?

– Ну, ты же знаешь, какие у шведов формулировки. Было бы что-то вроде «за исключительную способность к горькой иронии», или ещё какое-нибудь дерьмо.

Я издаю искренний смешок, и Линда тоже неохотно улыбается.

– Значит, не откажутся.

– Не должны.

– Моё мнение вас, конечно, не интересует?

– Не то чтобы очень. Ты хочешь сказать, что отказываешься?

– Нет. – Пауза. – Думаю, что нет, мисс Стоукс.

С одной стороны, я готов реветь от радости в эту минуту; в кои-то веки меня ждёт не домохозяйка, со скуки выблевавшая роман о нежном вампире, а серьёзная и даже, кажется, опасная работа. Неважно, курируешь ты Кинга или самиздат, – раз попробовав работать со свежим, живым творчеством, с настоящими самородками, ты уже не избавишься от изъедающей душу тоски по ним. Не избавишься, даже имея под рукой пару-тройку «плачущих овечек», и потому просьбе Линды я рад как ребёнок.

С другой же, я как ребёнок трушу.

– Значит, он успел найти переводчиков?

– Успел.

– Понятно.

Ещё пауза.

– Что по деньгам?

И ещё, побольше.

– Я выпишу тебе аванс, Скофилд, как стимул. По мере успехов – что-нибудь плюсом к законному чеку.

– Аванс? – переспрашиваю я, вскидывая брови. – И сколько?

Между первым счастливым «БОГ МОЙ!» Келли и её уходящим, чуть грустным «до свидания, сэр, хорошего вам вечера» проходит добрых семь часов, и от беспрестанного сидения у меня начинает ныть задница. Я отталкиваюсь от своего стола, отъезжая назад, и запрокидываю голову к потолку.

Как, как она там сказала? Франкфуртский постсимволист?

Я улыбаюсь.

Воистину, когда работаешь с книгами, рано или поздно начинаешь говорить как одна из них.

Бедная мисс Стоукс! Я плохой человек, раз позволяю себе радоваться в такое время, но мысли в голове могут и не носить траур. Приглушённая беготня за моей дверью утихает, и я понимаю, что отдел опустел.

Покойся с миром, Кристофер. Ты прожил достойную, трудолюбивую жизнь, полную не только белоснежного кокаинового порошка, но и синего стирального для носков сыновей. Ты отбросил их, и тебя можно понять. У тебя толковая, умная голова, и тебе стало скучно. Можно понять и наркотики. Можно понять и странное увлечение Линдой: на лице её ещё сияет остаток той прошлой красоты, что была у неё задолго до клички «сука» и узких платьев ниже колена. Про то, как умна эта женщина, и говорить не приходится. Я могу тебя понять, Кристофер, но мне тяжело и горько осознавать, что ты погиб на финишной прямой к своему спасению. Ты увлёкся Сенкелем, бродя по средневековым улочкам в отпуске, в который поехал один. Почему ты так сделал? Не потому ли, что захотел найти себя, устав от водки и слёз жены? Захотел, и нашёл, и ослепил кровоточащий нос удручённой немецкой прозой, и понёсся к Линде, как окрылённый парусник, а как она откажет, когда так влюблена в тебя? Слушая твой взъерошенный запал, твоё горячее «Не прикасался, клянусь, выбросил всё до крохи, позволь мне только…», как она тебе откажет? Видел бы ты, как дрожали её губы утром, как дёргались холодные пальцы. Видел бы ты, Крис, но ты не увидишь, потому что вчерашним вечером тебя страшно и с хрустом снёс один летящий «шевроле», и всё, что ты надумал, что переосмыслил, что спало в тебе и вдруг проснулось, умерло вместе с тобой. И снова ты не принёс жене ничего, кроме слёз.

Покойся с миром, Кристофер, а я продолжу замысловатое немецкое дельце в память о тебе.

Продолжу, продолжу, продолжу… А сколько ещё дела! Сколько…

В дверь – крепкий, нетерпеливый стук, и я вздрагиваю, вырвавшись из задумчивости. Кого чёрт принёс? Глаза кидаются к наручным часам: доходит шесть часов. Моргнув, бросаю взгляд на окна позади и вижу, что Чикаго уже окутан сумерками.

– Кто там?

– Реально? – Дверь кем-то толкается, и в проёме возникает силуэт. – Ты что, ещё тут, киса?

– Пошёл прочь, – шиплю я, привставая. – Иди нахуй, Джимми, какого чёрта тебе надо?

Смеётся. Опять смеётся, подонок, опять смеётся надо мной. Я ощущаю, как во мне снова поднимается едва-едва затихшая ярость, выплывает наружу с таким трудом проглоченный гнев.

мистер? мистер? потянуло скажи? ИНСТИКТИВНО ПОТЯНУЛО?

мистер?

а ты не понял!

нет сэр я девушка

– Хватит, Лу, перестань, – со смехом произносит Джимми, играя бровями и подходя ближе. – Ты злишься? Я простил тебе твой маленький побег.

– Не говори мне успокоиться, просто уйди. Иди куда хочешь, иди и продолжай орать направо и налево.

– Задело то, как я хихикал, Скофилд? – Джимми улыбается. – Если да, то всё было по делу.

Меня дёргает бешенство.

– Ты больной человек. – Я встаю и со злостью бью по столу. – Прекрати ржать! Ненавижу тебя, твой смех и твоих шлюх. Мне наплевать, кем ты меня считаешь, наплевать, говорил ты кому-то или нет, это ты затащил меня в чёртов бордель, и ты знал, что там будет Шетти, поэтому уйди немедленно.

– Ты опозорился тем, что сбежал, а не оттого, что я смеялся. – Джимми тянется за конфеткой в вазе. – Надо же, среди девчонок первый раз, и уже такой успех, да?

– Уйди.

– Не кричи, киса, сядь.

– Уйди!

– Ладно! Я никому не расскажу про наше приключение, честное слово.

– Зачем ты сюда пришёл?

– Я… – Улыбка неожиданно слетает с его лица. – Я не знаю. Мне так жаль Криса, Лу, ты бы знал.

Что?

Готовый сорвать горло, я вдруг падаю обратно в кресло.

– Я знаю, что Стоукс запрягла тебя подчищать за ним. – Пауза. – И на кой черт его понесло к немцам? Я подумал, что он шутит, когда он сказал про Франкфурт. Тоска смертная.

– Тоска смертная – вести такую жизнь, как у тебя, и прикрывать её «весельем», – едва слышно бормочу я, склонив голову и прикрыв ладонью глаза. Меня вдруг охватывает тяжёлая усталость. Я ведь ни куска сегодня не съел.

Джимми не отвечает, молчит. Когда я взглядываю на него из-под опущенной руки, он уже сидит напротив, в смутном беспокойстве теребя конфетную обёртку.