Олеся Литвинова - Шетти

– Ты дрожишь.

Я кусаю губы и молчу.

– Ты выглядишь ужасно, Лу, просто отвратительно.

– Зачем ты приехала?

Она умолкает и глубже всаживается в воротник, размышляя, а затем продолжает:

– Я приехала извиниться перед тобой, Лу. Сначала подумала, что ты не захочешь меня видеть, оно и понятно, в общем-то, но ты не отвечал на звонки, и я решилась.

Пауза.

– То, что я сделала… Я не хотела. Не хотела домогаться до тебя.

Хотела.

– Почему ты в простыне?

– Потому что я спал.

Мне не хочется смотреть на неё холодно, но я смотрю. Что-то пропало. Что-то такое, что до последнего крепило наши полудружеские, ни на что не похожие отношения, с треском сорвалось в пропасть, как только Эшли расстегнула мне штаны, а потом исчезло вовсе. Связано ли это с маленькой Шетти?

– От тебя так пахнет… – Сопоставляя в голове увиденное и надуманное, она морщит лоб и выдыхает. – Ты пил?

Забота в её голосе звучит искренняя, но до того липкая и серая, что у меня падает сердце, и я молчу, надеясь, что Эшли сама всё поймёт и наконец отъебётся от меня со своим «пил».

– Ладно, соня, пригласишь? – вымученно улыбается она, привставая на носочки. Её небрежная просьба – последняя попытка. Мы оба ощущаем, как по потолку ползёт тягучая, громоздкая неловкость. – А?..

– Конечно, заходи.

Я отступаю в сторону, эдакий чикагский Цицерон. Она боится и не заслуживает такой резкой перемены, и ты потерпишь, потерпишь для неё.

Я иду за Эшли, не сводя глаз с её затылка. Иду, придерживая стены рукой; всё моё существо напряжено. В сумеречных потёмках она спотыкается о скукожившийся пиджак и вскрикивает, приняв его за гоблина из-под кровати.

– О боже! Что это такое?

Я пожимаю плечами, наклоняюсь и уношу пиджак прочь. Спустя минуту застаю Эшли за растерянным рассматриванием раковины. Кухонный островок в хрустящей пыли; по одному из глянцевых шкафчиков течёт засохший не то кофе, не то виски. Я пытаюсь вспомнить, когда бедняжка была у меня в последний раз; была ли вообще? Конечно была. Через пару недель от пресловутых похорон мы снова пили вместе, но уже здесь. В тот вечер моя кухня

да и я

выглядела гораздо, гораздо аккуратней. Теперь всё по-другому.

– Что будешь?

Она вздрагивает, как от щелчка по лбу, и оборачивается.

– Лу, а здесь можно находиться без вреда для здоровья?

Я улыбаюсь, притворившись, что оценил шутку и не замечаю бешеной тревоги в её глазах.

– Можно. Я же жив.

– Тогда я буду кофе.

– Садись.

Эшли садится за островок и кладёт руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся. Понимаю. Да, теперь, отстранившись от ночных и утренних переживаний, я могу признаться самому себе: я выгляжу как дерьмо. Отражение в кухонном шкафчике ужасает: от дневного спанья у меня дёргаются щёки, жёсткая щетина переползла на шею и торчит иглами, взъерошенные волосы посерели от грязи и масла. Воистину, я достиг великого. Теперь мой внешний вид совершенно и полностью соответствует внутреннему. Мог ли лорд Байрон похвастаться тем же?

– Чем вы занимались? – спрашиваю я, приподнимая кофейник дрожащими руками, от чего вода льётся мимо. – Как Фрэнки?

– У Фрэнки ночью температура чего-то вскочила, и я отвезла его на выходные к маме. Прихватил какую-то заразу в саду.

– Малыш заболел?..

Вот тебе на.

Она выдыхает.

– Ничего серьёзного. У него всего-то горло прихватило и разболелась голова. Мама его мигом вылечит, да и она… Она вообще давно хотела повидаться.

Ну да, и ты выбрала именно это больное время, чтоб отвезти ребёнка к матери. Ты сама говорила мне, как ненавидишь её упреки, её вечное покачивание головой в знак порицания. Думаешь, я поверю, будто бы ты добровольно отвезла к ней заболевшего Фрэнки? Тебе пришлось избавиться от него. У тебя тоже сумбур в голове, сумбур.

– Ему будет полезно переменить обстановку, – отвечаю я, поворачиваясь. – Она так же в Рокфорде?

– Да, да.

– Вот он и подышит свежим воздухом. Река там… Полезно, полезно. А то один сад да мама.

– Конечно, я и сама так думаю, – с охотой подхватывает она, не сводя с меня безумных глаз, и вдруг разражается рыданиями. Я протягиваю к ней руки и прижимаю маленькую голову к груди. Глажу её и шепчу чепуху в брезгливой нежности. Всё в норме, всё в норме. Ну да, сделала глупость, все делают, все творят бесовщину каждый день, и ничего, живут себе.

Я ждал её слёз и был к ним готов, но и у меня отчего-то дёргается сердце. Мне до трепета жаль чувства Эшли, а больше всего – того, что я никогда не смогу полюбить её с такой же силой.

– Лу… – бормочет она, силясь отстраниться и взглянуть на меня. – Ты простишь меня?

– За что?

– За то, что я…

Свежие слёзы обрушиваются на неё, перебивая. Они теснят ей грудь, рвутся наружу, и ей больно их сдерживать, поэтому Эшли снова меня обнимает. Я не сопротивляюсь. Через несколько минут она встаёт снова.

– Я думала… – выдавливает она, размазывая солёную воду по лицу, – что ты тоже любишь меня, но боишься в этом признаться. Тебя противно меня слушать? – В эту секунду её горящие глаза встречаются с моими. Я мотаю головой. – Думала, что в тебе играет какая-то гордость, что-то как бы такое, чего не объяснишь, думала, что ты погряз в грязи и тебе нужна помощь… чтобы выбраться. Мне казалось, я могла помочь тебе. Когда ты ляпнул ту дрянь про бордель, я чуть с ума не сошла. Я подумала, что ты мне врёшь, чтобы отвязаться, чтобы скрыть то, что чувствуешь, а ведь это просто-напросто значило, что я тебе не нужна. Не нужна, да?

Она уже на меня не смотрит, только гладит по спине вспотевшей рукой. Я молчу, но Эшли, кажется, не ждёт ответа.

– Ты отвезёшь меня завтра к подруге в ателье? Мне туда очень нужно, а деньги на дорогу я последние потратила сегодня.

– Отвезу. Во сколько?

– После обеда, часа в три. – Она прижимается ко мне. – Хорошо?

– Хорошо.

Вырвись у неё ещё хоть слово, и я упаду, упаду перед ней на колени, прося прощения, растаю и соберусь обратно, поведу к алтарю, воспитаю всех детей, что она мне родит, – сделаю всё, лишь бы она больше не рыдала мне в пижамную кофту. Но слово не вырывается, Эшли молчит, и её слезы утихают. Только руки сжимают ткань на спине, ещё держа меня, не отпуская.

Едва за Эшли захлопывается дверь, я закрываюсь в спальне и впадаю в тяжёлую задумчивость. Что мне теперь делать, моя дорогая? Твоё дело – поплакать, намочить мне кофту и уйти, не прикоснувшись к кофе, а моё? Моё – сидеть на холодном стуле, спустив руки-верёвки меж колен и думать, думать. Как расценивать твой приход? Как «последнее пожатье рук»? А как быть с твоими слезами? Была ли это попытка уязвить меня в отместку? Вышло, Эш, получилось, но ты этого не узнала и не узнаешь. И ведь как сильно! Я ещё чувствую твои цепкие пальцы на себе.