Олеся Литвинова - Шетти

– Где поймать такси?

– Где хотите, – отвечает она. – Свернёте от дома направо, потом на центральную. Там и ловите сколько угодно.

Мгновение спустя я уже дёргаю дверь, спеша навстречу воздуху и солнцу, как вдруг и то, и другое оказывается перекрыто удушающей вонью одеколона. Не сразу подняв глаза, я молча ударяюсь ими о волосатую мужскую шею и широкий волевой подбородок. Над ним – два вплывших глаза.

Тошнота накатывает с новой силой.

– Кто ты?

Басовитый, нахальный голос. Проходит секунда, и он тянется поверх меня:

– Кто это, прелесть?

– Это…

Я поворачиваюсь к Шетти, движимый тупым интересом. Она прикусывает губу и смотрит на чудовище снизу вверх. На её лице – прежняя строгость, теперь лишь несколько нерешительная.

– Том, он уже уходит.

– И правда.

Я с холодным неудовольствием отталкиваю верзилу и схожу с узких ступеней. Замерев, четыре недоумевающих глаза прожигают в моей спине дыру.

Плевать на тебя, Томми-Джерри.

– Эй!

Плевать на вас. Ты даже сделаешь мне одолжение, если ударишь.

– Стой!

Я оборачиваюсь. Том стоит на месте, раскинув руки, и смотрит на меня с видом умственно отсталого ребёнка, прилипшего соплями к витрине.

– Кто ты нахрен такой?

Это уже не бас, а надрывистый контратенор. Мне хочется захихикать, но жёлтая возня за его спиной тут же обрывает все смешки.

– Не кричи… Пусть идёт.

Том в изумлении поворачивается к Шетти.

– Какого хрена он у тебя делал, радость моя?

Вмиг огрубевший голос отдаёт таким глухим недоумением, что у меня ёкает сердце. Нужно идти. Я всовываю руки в карманы, втягиваю голову во вскинутый воротник и тороплюсь прочь.

– Э…

Рывок и мягкое увещевание.

Соседний дом я прохожу уже под громкий хлопок двери.

Томми-Джерри!

Прочь, прочь, прочь.

Мои испачканные рвотой туфли стучат по асфальту. Как и я, он изломан и разбит на ветки. Удивительно нелепо получается: на первом курсе семинары вела миловидная женщина по фамилии Фаулер, и миссис Фаулер любила повторять, что в романтическом произведении природа всегда отображает внутреннее состояние человека. Это одна из основных черт, и особенно у немцев, да. Дрянь. Значит, пару-тройку веков назад хвалёная интеллигенция ни черта не знала о том, что действительно творится в мире, ведь, господи, я только что был в гостях у парня, уверенного в том, что он Анджелина Джоли, и теперь шлёпаю мимо увядающей травы, весь в дерьме и стыде, и моя ущемленная совесть болит, отдавая в виски, и вы говорите, что это нормально, когда всюду светит осеннее солнце, шевелятся листья и радостно кричат дети? Почему не разразилась буря? Почему молния не сожгла это дерево? Почему ледяной ливень не мочится на мою голову? Почему утро? Почему всем вокруг хорошо, когда мне так плохо?

Сероватая табличка на кирпичном доме кричит мне, что это дом номер шестьсот двенадцать по Мелроуз-стрит… И… Мелроуз? Я оборачиваюсь, заносившись глазами, а вокруг меня – зелёные скверы, улыбающиеся мужчины и сытые собаки, да ведь это…

– Извините, сэр!

На меня в страхе глядит дедуля в желтом поло.

– Что?

– Это Лэйквью?

– Ну да.

Лэйквью! Западный или восточный? Неважно, главное – радужный! Дорогой Лу, ты в районе геев 1 1 Лэйквью (Lakeview) – фактически район чикагского ЛГБТ-сообщества. Прайд-парад в Чикаго (Chicago Pride Parade), один из крупнейших гей-парадов в Америке, проводится именно в Лэйквью. ! Вот почему все так радуются жизни!

Я начинаю смеяться, и дедуля семенит прочь.

Вот и выяснили! Вот и славно!

Коркой подсознания я чувствую, что если продолжу хохотать, то зарыдаю в голос. Рву себя на полусмехе и ускоряюсь; центральный перекресток манит и зовёт. Кто из вас, счастливчиков, хочет отвезти меня домой? А если полиция обратит на меня внимание? Вместо документов – свежий мокрый пиджак от Анджелины Джоли, получите и распишитесь! Спасибо! Пожалуйста!

Я добегаю до гудящих машин и хватаюсь за дерево, чтобы перевести дух. Нет, нет полиции, что странно ведь я думал что голубых должны хорошо охранять . Им – многие враги.

Я достаю бумажник и смотрю на него несколько секунд, не понимая, что и зачем делаю. Конечно, мне нужны деньги. Вот они, деньги. Удивительно, но я не пропил всю наличку вчера!

ах джимми ублюдок думаешь ли ты обо мне

знаешь ли ты где я

Конечно, нет. Если ты ему скажешь, что проснулся у Шетти, у него кишки от смеха выпадут.

– Эй, парень, тебя что, подвезти?

Кто?

– Задница, ну и досталось тебе!

Я хмурюсь, строго глядя на таксиста в потрёпанной кепке. Разве можно в Лэйквью говорить слово «задница»?

Он бросает снисходительный взгляд и улыбается:

– Молчишь? Подвозил вчера такого же. Ты знаешь, эти смазливые ребята не такие уж и невинные.

Пауза.

– Некоторые прям звери, а?

– Да, из крайности в крайность, – отвечаю я. Собственный голос кажется чужим и тесным.

– Точно! Зато платят хорошо. – Его усмешка становится шире. – Ты, наверное, не из них, а?

Я молча смотрю на него. Мне хочется упасть.

– А?.. Или из них?

– Я?

– Да.

– Нет.

– Ладно, не признавайся, если не хочешь. – Таксист кивает. – Я уважаю всю эту хрень, потому что вы тоже люди. Не буду лезть.

У меня дёргается глаз.

– Спасибо, что вы понимаете. Подбросите тогда?

– О чём разговор!

Крайне довольный собой, он отпирает мне дверь и заводит машину.

На пол летит подсохший пиджак. На нём ещё сидит запах Шетти. Я ехал в нём всю дорогу, с отвращением прислушиваясь к цитрусовым ноткам, но не снимал. Теперь же – к чёрту.

Посеревшая рубашка ударяется об угол в коридоре. На её воротнике сидят полупереваренные кусочки фисташек. Это противно.

В спальне скидываю брюки, стягиваю носки. Везде, везде стоит тлетворный дух моего позора. Отовсюду им несёт. А что именно было позором? А что из произошедшего им не было? Трусы тоже летят к чертям.

Я одёргиваю тёмные шторы и в беспамятстве валюсь на смятую постель.

Из горького забытья меня выносит звонок в дверь. Я приподнимаю голову и вслушиваюсь, стараясь понять, в каком из миров он бренчит. Голосит не то требовательно, не то тревожно; так звонит сердитый полицейский, подозревающий тебя в краже велосипеда, или друг, которому ты должен денег. Я привстаю на локтях, разлепляю глаза и с трепетом жду, что по больной голове вновь побежит слоновье стадо, но оно не бежит. И голова моя не больна, а покойна.

Звонок всё бренчит. Я не беру в долг. Я не краду.

Кто может так настойчиво звонить? Я шевелю тяжёлыми мыслями и понимаю: кто угодно. Босой, обмотанный простынями, иду к двери и прилипаю к глазку. Эшли.

Хруст двух замков, и сталь шёпотом рассекает воздух. Она стоит передо мной в безобразной мешковатой кофте и старых кроссовках; обычно бледные щёки теперь совсем посерели. Эшли выглядит плохо, но я ни капли не лучше, хоть и хочу принять здоровый вид, втянув скулы и сжав губы в тонкую полоску. Меня потряхивает от слабости, и её грустные глаза это замечают.