Чихнов - Беллетрист

– …не понравится… Что тебе с ним, целоваться? – грубил Бушмакин. – Пьяница – тоже человек.

– Ты, что ли, будешь за него работать, когда он запьет?

– Нашла дурака.

Сергей Афанасьевич Пашков, новенький, был из своих, рабочих.

– Окончил я восемь классов, – рассказывал Пашков. – Через восемь лет мне на пенсию. Работы не боюсь. Ну а насчет выпивки… не без того, чего греха таить. Но только в выходные. На работе я этим не занимаюсь. Работа есть работа.

– Там видно будет. Время покажет, – резюмировал Бобров.

– Конечно, время покажет. Может, я не сработаюсь в вашем коллективе. Всякое бывает. В таком случае я уйду. Зачем я вам буду мешать.

Пашков был худощав, невысокого роста, необычайно подвижен, добрые веселые глаза. Во всем его облике, поведении была какая-то бесшабашность.

Вот уж месяц после обеда смена собиралась у «Будней цеха» и говорила о предстоящем съезде народных депутатов СССР, сталинизме. Все, о чем раньше умалчивалось, было предано гласности.

– В последнем номере «Аргументов и фактов» я читал, как Брежнев получал награды, – рассказывал Пашков. – Леня, говорит, звездочку просит… Ведь ему даже операцию делали, грудь расширяли, чтобы было куда ордена вешать! Наживались за счет народа.

– В газете писали, как орудовала одна банда, подделывала документы, – потупившись, тихо заговорил Сапегин. – В этом деле был замешан начальник милиции. Триста тысяч нашли у него в квартире.

– Триста тысяч?! Да-а-а… – долго тянул Плотников.

– Если бы у тебя, Алексей, были такие деньги, что бы ты с ними стал делать? Ну! – торопил Сапегин с ответом.

– С ума бы, наверное, сошел или запил, – прокашлявшись, ответил за Плотникова Бушмакин.

– Триста тысяч – это немного. В год по десять тысяч… – прикидывала Зойка, улыбаясь.

– В месяц по тысяче… Бешеные деньги, – прищелкнул языком Бушмакин.

– Не обязательно все тратить. Можно положить на сберкнижку, – Клавдия так бы и сделала.

Обеденный перерыв закончился, но никто не расходился.

– Товарищи, почему сидим? – подошел Чебыкин. – В чем дело? Пять минут рабочего времени потеряли. Давайте быстро по своим рабочим местам.

Клюев работал последнюю неделю: опять рассчитывался.

До обеда Сергей Сергеевич еще работал, после обеда – как находило: ничего не хотелось делать, руки опускались. Такого еще не было. «Может, устал? Но недавно вышел из отпуска, месяц еще не прошел. Странно», – пожимал плечами Клюев. Если бы можно было начать жизнь с начала, Клюев на этот раз был бы умнее – окончил институт, не работал бы слесарем, не собирал грязь…

– Работаешь, работаешь, а ничего нет… Сергей, ты вот, можно сказать, всю жизнь проработал, а что заработал? – смеялся Клюев над Пашковым, а заодно и над самим собой. – Ничего мы с тобой не заработали за годы ударного труда. Все кругом наше, а у нас ничего нет. Хорошие мы с тобой хозяева.

– Так оно так, Сергей Сергеевич. Нахлебников у нас еще много. Каждого надо одеть, накормить, да еще чтобы машина была.

– Дураки мы с тобой, Сергей. Вот ты работал на шахте. Взял бы да отправил вагончик угля на Украину, продал бы его втридорога, и не надо было бы сейчас жилы тянуть. Неужели ты за всю свою жизнь не заработал вагон угля?

– Заработал, и не один.

– Вон еще один дурак, – кивнул Клюев в сторону Лаптева, собирающего резак.

– Что? – не расслышал Лаптев.

– Ничего, ничего. Работай давай! Работа дураков любит. Любопытный больно.

Помимо своей основной работы крановщика Пашков помогал токарям завезти в цех металл, убрать снег; подрабатывал. Зарплата крановщика была небольшая, а с хозработами выходило 120, а то и больше. И Пашков старался.

– У, черт. Зараза! – страшно ругался он, когда что-нибудь не получалось. – Дмитрий, давай покурим.

– Перекур так перекур, – снял Сапунов рукавицы.

– Пошли вон туда, сядем на трубу. Надо же, как Сталин издевался над людьми. Вот изверг, – цедил Пашков сквозь зубы. – Скотина не выдерживала в лагерях, а человек все терпел.

Дмитрий никак не мог приноровиться к новой системе оплаты труда – какой-то непонятной, ненадежной была. В четверг после обеда лопнула тяга на дробилке. Надо было срочно к четырем часам ее отреставрировать. Объем работы большой. Дмитрий даже не курил, если бы захотел прибавить в работе, только бы хуже сделал: работал на пределе. КТУ вышел невысоким. Но как тогда еще работать? Костьми лечь? Ругаться?

4

– Олег, у тебя пазы. Так, Зоя, у тебя инструменталка. Виктор, режешь клинья. Работы много на сегодня. Еще, товарищи, нам надо провести сменное собрание. Придется задержаться ненадолго. Пустеев с Валиевым в среду пришли на работу с глубокого похмелья. Я отправил их домой. Надо с этим разобраться. Для ведения собрания надо выбрать председателя и секретаря. Пожалуйста, – Чебыкин отступил назад, – активней.

– Лаптева, Копылову, – привычно предложил Бобров.

– Садись, Зойка, за стол, на мое место, – пересел Плотников.

Чебыкин положил на стол лист чистой бумаги, ручку.

– Ведь знали, что на работу, зачем надо было так напиваться? Никакой ответственности. Позорите себя и губите свое здоровье, – хотел Чебыкин, чтобы Валиев с Пустеевым поняли это и не делали больше так.

– Леонид Иванович, ну выпили они… со всяким бывает. Человек – не машина, не компьютер, его не запрограммируешь, – выгораживал Пашков Пустеева с Валиевым. – Ну накажем мы их… Кому будет легче? Человек обозлится. Обязательно надо наказать! Законы у нас какие-то негуманные. Живем вроде в социалистическом обществе.

– Ну и что, если живем в социалистическом обществе? Теперь надо нарушать трудовую дисциплину? – отказывался Чебыкин понимать Пашкова.

– Нет. Почему? Трудовая дисциплина есть трудовая дисциплина. Но в жизни всякое бывает. Может, человеку плохо. А русский человек привык горе топить в вине. Традиция такая. Испокон веков это ведется: от прадедов к дедам; от дедов к отцам; от отцов к детям. Наказать человека легко. Как будто других мер воспитания нет.

– Ладно, хватит, Сергей, демагогией заниматься, – понял Леонид Иванович, что от Пашкова одна болтовня.

– Лапшу на уши вешает, – уточнил Бобров.

– Заслушаем виновников сегодняшнего собрания, – председательствовал Виктор. – Ну рассказывай, Борис.

– …ну был с похмелья.

– С глубокого, очень глубокого похмелья, – поправил Чебыкин Валиева. – Утром, наверно, еще добавил.

– Нет. Утром ничего не было.

– Олег, ты видел, какими они пришли на работу?

– Да, вид у них был неважный. Я бы тоже не допустил их до работы. Вы не могли работать, реакция у вас была замедленная. Вы бы и себя изувечили, и мастера подвели.

– Кто еще видел, какими они в среду пришли на работу?

– Леонид Иванович, ну всякое бывает, – опять вступился Пашков за Валиева с Пустеевым. – Теперь обязательно наказывать надо? Они хорошие работники. У них сейчас тринадцатая полетит, премия… Почему вот так: наказаний много, а поощрений – премия?