Павел Крисевич - Из глубины век

Над спиной Даниила грянула картечь, сшибая проносящихся светлячков подпалённой ткани. Из самодельного дощатого дверного проёма вывалился пошатывающийся казак. Обратно в образовавшуюся в животе дыру он стал запихивать вываливающиеся органы. В его глазах даже не читался страх или обречённость, он был полностью сосредоточен на свалившейся на него божественной задаче собрать самого себя из того, что осталось.

За беспорядочной стрельбой началась беспорядочная борьба, переходящая в настоящую свалку человеческих тел. В общем хаосе все забыли, что были в одной банде. Из-за перекрытия с трубой в заднем проходе выскочил анархист без глаза, из его зашитой глазницы пробивались слёзы. Даниил с размаху разрубил его лицо надвое. Труба, издавая прощальные завывания у пола, вместе с хозяином ушла в темноту и там завалилась.

Даниил всё ближе подходил к выходу. Каких-то два пролёта отделяли его от освобождения из заваренного им самим ада на железнодорожном полотне. У дверей в тусклом свете лампадки бились два анархиста, походившие на бьющихся римских гладиаторов с фресок. Их штыки на винтовках в миллиметрах пролетали от смертной плоти, пересекались, высекали искры при встречах, лязгая в попытках добраться до противников своих хозяев.

Вытянув перед собой правую руку, Даниил выстрелил не целясь в сторону сражающихся дуэлянтов. Пуля с треском перебила одному из них винтовку, выбив для второго момент, чтобы вскинуть собственную над собой и проткнуть противнику горло точечным уколом. Побеждённый дуэлянт из последних сил попытался вытащить инородный холодный металл из своего горла, уродуя о лезвие мокрые от пота ладони. Соперник же уже наседал, утягивая побеждённого к земле, где намеревался его убить.

Справа от Даниила, в прикрытом простынями закутке, на горе из персидских шелков и подушек, раскуривали кальян два лысых и голых анархиста. Окружающий их дурман затмевал собой всю суматоху, что творилась за тоненькой деревянной стенкой. Вокруг анархистов клубились перья уже развороченных пулями подушек.

– Сквозь перевёрнутую радугу снов я вижу только боль и страдания, – говорил в стенку накуренный анархист.

– Боль и страдания…

– Бессмысленность человеческой клятвы всегда будет приводить к извращению человеческой морали. Убийства и предательства будут всегда.

– Будут всегда…

– Лишь озарение откроет третий глаз людям, напомнив родовую истину: в словах истины нет.

– Истины нет.

Из паха убитого анархиста с хлюпом вышел колун. Тело всё ещё билось в припадке, цепляясь за жизнь. Перехватив колун поудобнее, Даниил выпрямился в полный рост и пошёл к двери, у которой победивший дуэлянт превращал тело убитого противника в подушку для булавок своим штыком.

Сапоги зачавкали по разлившейся по полу крови. Дуэлянт припадочно заклацал зубами, пародируя дикую собаку, и обернулся на звук. Спёкшаяся кровь на его лице образовывала незамысловатый боевой раскрас, что внушал его врагам страх, а ему самому нашёптывал новые цели для обретения могущества. Единая бровь его образовала угрожающий прямой угол, сталь штыка стала напевать похоронный марш о плохо забитые гвозди на полу. Вскинув винтовку, он рванул на Даниила, уподобившись греческой фаланге. Даниил вскинул наган, но выстрела не последовало. Тяжко выдохнув, спусковой крючок мог только оповестить о самом плохом. Кончились патроны.

Запел, плюясь чужой кровью, патефон в отдалении и опять затих.

Времени заносить колун уже не было, ещё пара шагов, пара мгновений, и Даниила насадят на играющий бликами выстрелов штык. Но провиденье ли или просто удача – дуэлянт, забежав в темноту, споткнулся о труп, накрытый чёрным бушлатом, и, ударясь зубами о приклад своей винтовки, рассыпал белое золото своего рта по полу.

– Оооооох… – застонал дуэлянт, создавая в лужице крови пузырьки.

Даниил подскочил к нему и вдарил сапогом по голове, пропечатав тому на затылке формочку подкованной пятки.

В темноте другой стороны вагона уже с меньшей энергией кто-то продолжал драться, летала из стороны в сторону мебель, разбиваясь при падении, изредка постреливали накалённые патроны с пола, оркестр из человеческих стонов смешался с матом и мерным бульканьем кальяна.

«Приходя к соприкосновению с человеком, не входит в объективную оценку его по его же достоинству, следовательно, не входит в рассмотрение ни порочность его воли, ни ограниченность его рассудка и превратность его понятий, ибо первая может легко возбудить к нему ненависть, а последняя презрение, но исключительно обратит внимание на его страдания, его нужды, опасения и недуги».

Буль… Буль… Буль…

«Истина нашего эшелона… Истина…»

Буль… Буль… Буль…

Положив наган в карман шинели и зацепив колун за ремнём, Даниил поднял с пола винтовку дуэлянта, валявшуюся среди зубов в луже крови. Покрутив винтовку и вытряхнув из затвора осколки зубов, комсомолец двинул к двери. За ней колёса настукивали о шпалы победный марш. Зажав ручку, Даниил вылетел в открытый переход между вагонами и опёрся спиной на дверь, за которой продолжали греметь выстрелы и маты.

Тяжко стала подниматься шинель, щекоча подбородок.

– Выбрался… – сам себе сказал Даниил и осмотрелся.

Платформа под ногами ходила ходуном, позвякивая цепями. С обеих сторон проносился лес, сменялся полями, деревнями и затем снова нагонял мчащийся паровоз. Всё это происходило так быстро, что поезд будто летел по рельсам. Даниил шагнул к двери следующего вагона, что со стороны выглядел точно так же, как и тот, в котором сейчас происходило сражение. Она легко поддалась толчку плечом и отворилась нараспашку.

Даниил вскинул винтовку перед собой, оградившись от темноты блеском своего штыка. По-кошачьи он ступил в вагон, опасаясь засады. Однако пол предательски стал скрипеть и прогибаться, обнажая под собой несущиеся в небытие под вагоном шпалы. В нос ударил застоявшийся запах конского навоза, в темноте стали проглядываться силуэты дёргающих хвостом лошадей. Даниил попал в вагон-конюшню, переоборудованный в таковую из презентабельного вагона-ресторана, чьи разбитые абажуры радовали теперь только взгляды лошадей. В некогда огороженных под столики дорогих гостей местах теперь стояли и жевали овёс лошади, безразлично наблюдая за Даниилом.

– Малыгин! Ведро тащи, тут жеребёнок пошёл! – крикнул кто-то из темноты. Затем одна из лошадей протяжно заржала. Лошади вокруг стали переминаться с ноги на ногу, ободряюще потряхивая гривами.

Из-за перепачканной резной стенки с вырезанным на ней сюжетом о преподнесении даров волхвами высунулось веснушчатое лицо с искусственным цветком тюльпана в копне рыжих волос, уложенных гнездом.