Ольга Крупнова - Ветер.mail.ru

Понимаешь, Сань, как-то непонятно с твоим заболеванием. Извини. Даже если муж все контролирует. Ну не ходит же он вместо тебя к доктору раз в год?

Ой!

Или все это с тобой совсем недавно случилось? Еще и года не прошло, да? Санечка, бедная! Ну, понятно ж, тебе не до встреч с однокурсниками. Как же ты с работой-то, может, не рваться там? Или наоборот, помогает держаться?

Прости! Вечно я лезу, куда не надо! Прости!

– Заварохина, я тебе мороженое принесла, в морозилке лежит.

– Ага, спасибо.

Снился микробный дождь, словно в мультике – с очень низкого, очень хмурого и недоброго неба падали микроскопические уродцы, многоножки-многоручки, глазастые и зубастые, как раз такие, какими их рисуют на плакатах «Мойте руки перед едой!» в детских поликлиниках. Снилось, как вместе с Алексеевой, в одеждах наподобие космических скафандров, встречали уродцев пылесосами с огромными раструбами. Пылесосы включались с жутким воем, но уродцев оказалось слишком много, они, как молчаливые демонстранты на митинге, текли под ногами, неотвратимо и бесповоротно.

Сон оборвало завывание автосигнализации под окнами. День начинался, надо было тащиться на работу.

(Саня Насте) Настя, я прошу тебя. Очень тебя прошу. Не спрашивай меня больше о больнице. Ты убеждаешь, что я не могла там не лежать, а по моим воспоминаниям выходит, что не лежала, и это пугает. Не знаю, что страшнее: лежать в больнице или не помнить об этом. Ты с таким знанием дела пишешь о том, как оно должно быть и как у меня всё по-другому и неправильно, что возникает странное ощущение дурдома вокруг меня. Но это же ненормально, это же я сумасшедшая, а не вы. Что вообще происходит?

Насть, ты пойми, никто никогда не интересовался моей болезнью. Было молчание вокруг, были туманные намёки около, было то, о чём я сама догадывалась – по бережной заботе, по подслушанным обрывкам разговоров, шепотку, быстрому тревожному взгляду, вопросу в глазах – кивку в ответ. Муж, родители. Всё, больше никто посвящён не был. И тут ты с вопросами, на которые нет ответов. Нет, я не знаю, какие лекарства пью. Нет, я не знаю, что делать, случись что с мужем. Я надеюсь, что не переживу его.

Но кое-что тебе всё же удалось. Я действительно задумалась – а с каких пор это всё со мной. Задумалась. Перебирала в мыслях жизнь год за годом, от студенчества. Вспоминала, вылавливала какие-то вехи с двух сторон, «до и после». Странно, но воспоминания сошлись на рождении Вовки. Я помню всё, что было до того, помню лёгкую и счастливую свою беременность. Мы были обычной семьёй лопоухих молодожёнов, вьющих гнездо к прибавлению семейства. Любили друг друга, спорили, мирились, снова любили. Рожать мы с Сашкой решили дома, наслушавшись всяких ужасов про роддома. А потом началось – ночи без сна, это убивало больше всего. Вовка беспрерывно орал, я потеряла счёт дням и ночам, я чувствовала себя несчастной обманутой девочкой, а его – несуразным зверьком, которого завели непонятно для чего, и не выкинуть теперь. Первые три месяца я спала урывками максимум часа по четыре в сутки, ведь никто не отменял домашних дел, а Сашка мягко дал понять моим родителям, что мы справимся без них. Он, конечно, помогал временами и даже иногда укачивал Вовку ночью, но грудью-то кормить он его не мог, а нам втемяшилось в голову, что ребёнок непременно должен быть выращен на грудном молоке. Однажды меня вытащили на большой семейный праздник – сама я уже никуда не хотела ходить и только всё время плакала. А за столом разговорилась со своей тёткой, и она убедила меня попробовать дать Вовке молочную смесь на прикорм. Сашка нёс какую-то ерунду насчёт потери связи матери и ребёнка, но нам удалось его уломать. Сильно подозреваю, он согласился из-за того, что я уже представляла собой бледную тень от прежней Сани и в редкие моменты, когда удавалось отрубиться, не могла отвечать на его нежности. К тому времени я похудела на пятнадцать килограммов, отекала от литров зелёного чая с молоком и ощущала себя нерентабельной молочной фабрикой. Когда начала докармливать, а потом обленилась и совсем перевела Вовку на смеси, он, видимо, наконец-то наелся и перестал орать по ночам, да и вообще с ним стало попроще, и мне хоть немного удавалось поспать. Но к тому времени уже что-то было не так. Я даже не могу сказать определённо – что. Сашка стал ещё более внимательным и нежным. Родители перестали тормошить, заставлять делиться новостями, без которых мама жить не может. И вот какими-то полунамёками, четвертьнамёками, оброненными словами до меня начал доходить тот факт, что я ненормальна. «Саша тебя бережёт от волнений» – это то, что я знала, а ощущала как «с тобой всё плохо». Что-то изменилось именно тогда, отчего семья наша, и без того не сильно открытая миру из-за Сашкиной самодостаточности, стала маленькой окружённой рвом крепостью. И до недавнего времени мне было тепло и безветренно за её стенами, заботами мужа я смогла стать прежней, той, какой всегда была в его глазах, – его любимой девочкой, наивно полагающей, что с ней ничего плохого не случится, а родительская любовь к ребёнку возникает в момент родов и дальше только расцветает. Странно, как оно всё сложилось в цепь случайных событий – твоё письмо, моя сломанная нога, вынужденное сидение дома, микробный дождь, воспоминания, откровения… я тебя не сильно утомила описанием своих родов, ведь, кажется, нерожавшие этого терпеть не могут? Считай это маленькой местью за твои расспросы, я добросовестно ответила. Шучу. Я рада, что хотя бы с тобой могу об этом поговорить, потому что мне становится холодно, Насть.

– Синицина, хочешь мороженое, а?

– Это которое Ира не съела? Настя, может, вы сами съедите?

– Не хочу.

– Вот и я лучше не буду, спасибо.

– Синицина, мы с Заварохиной тут тебе не надоели?

– Не беспокойтесь, Настя, со мной все в порядке.

– Эх, блин. А со мной нет. Пойду съем мороженое. Пусть у Заварохиной и впрямь повод будет. А то достало что-то уже.

«Александра Николаевна, хотелось бы с вами поговорить по поводу Володи. Нет, не беспокойтесь, плохого не скажу, он мальчик умненький, хотя и несколько рассеянный, но тут жаловаться не приходится, это общая для их поколения черта. Но мне хотелось бы обратить ваше внимание вот на что. В последнее время он стал какой-то… задумчивый, я бы сказала. Вызываю к доске – не откликается. Подойду к парте, позову так мягко – Вова! – тут же глаза поднимет, как будто с другой планеты вернулся. И не спит ведь, на вопросы отвечает. И на переменах, смотрю, возится с Филимоновым и Тимченко. Но бывает, что отойдёт в сторонку и думает о чем-то. Вы понимаете, у меня их тридцать человек в классе плюс параллельные, и ещё в девяти классах математика, а во внеурочное время факультатив, я могу только заметить и ваше внимание обратить, но поговорите вы уж с ним сами, хорошо? Я чувствую, что-то с ним происходит, но, возможно, это вовсе и не школьный конфликт, здесь доверительные отношения с родителями должны быть на первом месте…»