Сэмюел Сайкс - Семь клинков во мраке [litres]

Они ощутили, сколько еще под этим песком обугленных костей.

– Сэл!!!

Лиетт касалась меня ладонями, но я их не чувствовала. Ни ветра, ни горячего дыхания на шее, когда Лиетт попыталась меня поднять. Только шрам, пульсирующий, будто у него есть собственное сердце, от ключицы до живота – так, словно в день его появления.

– Я знала, – шепнула Лиетт. – Я, мать твою, знала, здесь что-то не так. – Она снова потянула меня вверх, слишком мелкая, чтобы сдвинуть с места, и слишком упрямая, чтобы это признать. – Почему ты ничего не сказала?

У меня был на это ответ. Ведь так? Я не могла думать. Как будто все мысли улетучились, как будто их унесло из моей головы этим ветром. И осталась чернота, безбрежная, гулкая, в которой эхом разнесся как будто не мой голос:

– А что тебя так удивляет? Ты же знаешь, что я сломана.

Лишь через минуту я поняла, что сказала это вслух, что слова вытекли изо рта с остатками воздуха. Но я все-таки сказала. И Лиетт услышала. И посмотрела на меня так, словно я пронзила ее мечом.

Может, это причинило бы меньше боли.

– Что? – не дыша, спросила Лиетт.

– Поэтому ты и здесь, верно? – Я кое-как поднялась, покачнулась на онемелых ногах. – Не нужно спасать никаких своих людей, не нужно следовать никаким законам, нет никаких причин здесь быть, кроме меня. – Я уставилась на нее немигающими глазами. – Чтобы опять попытаться меня починить.

Мой разум изнывал, переполненный. Воющим ветром. Умоляющими голосами. Костями под подошвами ботинок. Переполненный настолько, что я не могла остановить поток слов. Он болел, как шрамы, как тело, как все, что я просто… не знаю.

Может, я хотела разделить эту боль.

– Я не права?

Молчание. Ветер. Боль.

– Не права?!

Лиетт глядела на меня, раскрыв рот, утратив дар речи. Пряди волос хлестали ей лицо, выбившись из идеального пучка. Крошечные кулачки сжимались, дрожали, изнывая от желания что-нибудь сломать, чем-нибудь меня ударить, за что-нибудь уцепиться.

– Не права. – Ее голос был спокойным и неумолимым, скальпельным лезвием по моей коже. – Я не хочу тебя чинить. Больше не хочу. – Ее глаза наполнились влагой. – Потому что я не знаю, блядь, как.

Ее губы дрогнули, силясь подобрать слова. Взгляд обвел пустоши, силясь найти ответ. То, что заставит меня понять, что заставит боль хоть немного утихнуть.

– Ты хоть представляешь, насколько я гениальна, Сэл? – Лиетт щелкнула пальцами. – Вот так просто. Я могу создать что угодно. Алхимическую смесь, способную унять боль. Оружие, за которое получу столько металла, что нам хватит на двадцать жизней вперед. Я могу быть где угодно, сделать что угодно, дать тебе что угодно. Все, что ты хочешь.

Она вскинула руки, обвела разруху вокруг: обугленные дома, почерневшие кирпичи, блуждающий песок, из-под которого к небу, скрытому воющими ветрами, тянулись пальцы скелетов.

– И ты выбрала это. Только посмотри. – Ее крик прорвался сквозь ветер. – Посмотри! Ты предпочла это мне. Ты предпочла это всему тому, что я могу для тебя сделать. Ты предпочла груду камней, список имен, этот… этот гребаный револьвер! – Она скрипнула зубами, словно хотела вернуть пролитые слезы обратно. – И я не понимаю, что во мне не так.

– Дело не в тебе, – ощерилась я в ответ, и слова показались мне чуждыми, мысли – далекими. – Дело в них. Если я их не остановлю…

– Не «если». Остановишь. Потому что хочешь. А когда ты чего-то хочешь, ты не позволишь ничему встать на пути. Я беспокоюсь не о том, что ничего не выйдет. А о том, что все получится. – Лиетт обхватила себя руками, опустила голову. – Ты убьешь эти семь имен. Всех из списка. И этого все равно окажется недостаточно. Ты продолжишь охотиться, сражаться, уходить, и я… я…

Лиетт уронила взгляд. На долгий миг мне казалось, что она вот-вот рухнет, станет еще одним трупом на этой черной земле.

Но этого не случилось. Лиетт вновь устремила взгляд на меня. И далеко не всякая рана приносила мне столько боли.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя гребаной дурой, знаешь? Ведь даже понимая все это, я никуда бы не делась. Я все равно осталась бы с тобой. Если бы ты только сказала, что однажды это кончится.

Она смотрела. Я молчала.

– Сэл, – шепот.

Взвыл ветер.

– Прошу, – прохрипела Лиетт.

Мой слух заполняли чужие голоса. В голове не осталось мыслей, слов, которыми я сумела бы все исправить. Если действительно постараться, я бы их нашла. Выдала бы милую фразу о том, что она предел моих мечтаний, что я больше всего на свете хочу все это прекратить.

Но я не могла ей лгать. Не об этом.

И я не могла ей сказать, что наступит день, когда это кончится.

Лиетт отвернулась. Взвыл ветер, заглушая ее шаги. Пески стали пеленой, превращая ее в тень, что становилась все меньше.

Я молча смотрела ей вслед.

Как она уходит.

Как скрывается из виду.

И я услышала кое-что еще. Звук шел из недр горы, прорезая ветра и землю, просачиваясь сквозь мою кожу, сквозь мой череп. Я различила единственную прекрасную ноту на лишь мне понятном языке.

Так песнь Госпожи Негоциант откликалась на зов мага.

И я последовала за ней.

Во тьме горы остались лишь звуки.

Дыхание, сбивчивое, сквозь палантин, чтобы спастись от пыли. Сердцебиение под шрамом, ровное, гулкое. Песнь Госпожи Негоциант, невыносимо далекая и до боли близкая.

И сквозь это все – он.

Шипение раскаленной латуни в кобуре. Лязг металла при каждом шаге. Если бы я его не знала, поклялась бы, что он смеется.

Какофония был доволен.

Доволен, что мы следовали за песней Госпожи. Доволен, что в итоге мы найдем Враки. Доволен, что мы избавились от всего, что меня отвлекало, от Кэврика, от Лиетт…

Лиетт.

А еще я слышала мысли. Они приходили из глубин и говорили, что не стоило ее оставлять, надо вернуться, что в этой тьме нет ничего лучше нее. Однако их душил мрак, заглушал звук.

Дыхание вырывалось хрипом. Билось сердце. Смеялся Какофония.

Я подобралась слишком близко, чтобы развернуться и уйти. За Лиетт. За Кэвриком. За чем угодно. Все, что нужно мне, – здесь, внизу. Среди камней под моими ногами. В смыкающихся все сильнее стенах туннелей. В иссякающем позади свете, в магической песне, манящей вперед.

В последних лучах, что упрямо последовали за мной, я различила усохшие опорные балки, проржавевшие рельсы, разбросанные кирки и молоты. Гора Бессонной когда-то была шахтой. В те времена, когда тут жили не трупы, а люди.

Слух резануло новым звуком. Вой ветра. Грохот содрогнувшейся земли. Крик. Мольба о пощаде. Голос, предназначенный мне одной.

Он вырос столпом пыли, соткался из теней. Булыжники и камни образовали колонны ног, вылепили из себя тело, лицо.

Отголосок.

Прокля́тая дрянь увязалась за мной в туннель. С каждым неуклюжим шагом его облик становился отчетливей. Из бесформенных клубов пыли и грязи он превратился в человека в тяжелом мундире, с военной саблей у бедра, с гримасой ужаса.