Агата Кристи - Ночь без конца

Я действительно считаю – оглядываясь теперь назад, – что это был самый счастливый день моей жизни.

Сказано – сделано, и во вторник мы с Элли поженились. Это выглядит неожиданно, может, даже поспешно, если выразить это так кратко, но дело в том, что просто таков был ход вещей. Мы решили пожениться – и поженились.

Это было лишь одной частью целого, не просто концом романтической повести или волшебной сказки: «И вот они поженились и с тех пор жили вместе долго и счастливо». Мы поженились, и мы оба были счастливы, и для нас с Элли действительно наступило замечательное время, пока все остальные не ополчились на нас и не стали устраивать нам всяческие затруднения и поднимать шум, а нам пришлось в связи со всем этим принимать решения.

А «целое» на самом-то деле было необычайно просто. В своем стремлении к свободе Элли до сих пор очень умно заметала следы. Практичная Грета предпринимала все необходимые шаги и всегда стояла на страже за ее спиной. Я же довольно скоро обнаружил, что реально в этом семействе никто из тех, кому следовало ужасно заботиться об Элли, не интересовался ни самой Элли, ни тем, что она делает. У нее была мачеха, целиком погруженная в свою светскую жизнь и любовные связи. Если Элли не желала последовать за мачехой в какую-нибудь определенную точку земного шара, никто ее к этому не принуждал. У нее имелись соответствующие гувернантки и горничные и высокопрофессиональные учителя, а если ей хотелось поехать в Европу, то почему бы и нет? Если ей захотелось отпраздновать свой день рождения в Лондоне, опять-таки – почему бы и нет? Теперь, когда Элли вступила во владение своим огромным состоянием, она стала в семье абсолютной хозяйкой положения в том, что касалось траты ее собственных денег. Пожелай она виллу на Ривьере или замок в Испании на Коста-Брава, или яхту, или что-либо подобное, ей достаточно было бы лишь упомянуть об этом, и кто-то из многочисленной свиты, постоянно окружающей миллионеров, тотчас бросился бы воплощать ее желание в жизнь.

Грета, как я понимал, представлялась членам семьи восхитительной добровольной помощницей, фактически – марионеткой в их руках. Компетентная, способная эффективно организовать любые мероприятия, достичь необходимых договоренностей, несомненно услужливая и очаровательная по отношению к мачехе Элли, ее дядюшке и нескольким кузинам и кузенам, постоянно толкущимся вокруг. Элли обслуживали по меньшей мере трое поверенных в делах, судя по тому, что она время от времени позволяла себе мельком обронить в разговоре. Ее окружала внушительная финансовая сеть банкиров, юрисконсультов, распорядителей трастовых фондов. Это был незнакомый мне мир, промельки которого я мог улавливать лишь время от времени, главным образом из того, что Элли порой небрежно роняла в беседе. Ей, естественно, и в голову не приходило, что я не мог ничего знать о таких вещах. Она выросла среди всего этого и, естественно, заключила, что это известно всему свету, что все представляют себе, что это такое и как оно работает.

По правде говоря, эти промельки особых черт жизни каждого из нас неожиданно оказались тем, что в начале нашей совместной жизни доставляло нам более всего удовольствия. Говоря без обиняков – а я говорил себе обо всем без обиняков, так как это был единственный способ смириться с моим новым образом жизни, – бедняки реально не представляют себе, как живут богатые, а богачи совершенно не представляют себе, как живут бедные, и увидеть это воочию было поистине увлекательно для обеих сторон. Однажды я, довольно неловко, спросил:

– Послушай, Элли, неужели и вправду будет большой скандал из-за всей этой истории? То есть, я хочу сказать, из-за нашего брака?

Элли поразмышляла немного – без особого интереса, должен заметить, – и ответила:

– О да! Они, вероятно, поведут себя ужасно. – Потом добавила: – Очень надеюсь, тебе не будет слишком уж неприятно.

– Мне не будет слишком неприятно – с чего бы вдруг? Но тебе-то? Они не станут с тобой грубо вести себя? Не попытаются запугивать?

– Думаю, все так и будет, – сказала Элли. – Но ведь нет нужды их слушать. Суть в том, что сделать они все равно ничего не смогут.

– Но попытаются?

– О да! Они попытаются, – сказала она. И добавила: – Скорее всего, они попробуют от тебя откупиться, предложат дать отступного.

– Дать отступного? Мне?

– Зачем такой потрясенный вид?! – воскликнула Элли и улыбнулась счастливой улыбкой маленькой девочки. – Это же так прямо не называется. – Потом продолжила: – Откупились же от первого мужа Минни Томпсон.

– Минни Томпсон? Это та девушка, которую называют «нефтяной наследницей»?

– Ну да, она самая. Она сбежала из дома и вышла замуж за спасателя, который раньше работал на пляже.

– Слушай-ка, Элли, – с трудом произнес я, – я тоже как-то был спасателем на пляже в Литлхэмптоне.

– Ой, правда? Вот забавно! Постоянно?

– Конечно, нет. Только одно лето, и всё.

– Жаль, что ты так волнуешься. Не надо, – сказала Элли.

– А как все это происходило – по поводу Минни Томпсон?

– Им пришлось поднять предлагаемую сумму до двухсот тысяч долларов – думаю, на меньшую он просто не соглашался. А Минни, надо сказать, по мужчинам всегда с ума сходила, да и вообще она слабоумная.

– У меня просто дух захватывает, Элли, – сказал я. – Мало того, что я приобрел жену, я еще приобрел что-то такое, что в любое время могу продать за солидную сумму наличными.

– Совершенно верно, – подтвердила Элли. – Пошли за любым адвокатом с большими связями, скажи, что желаешь поговорить по важному делу. Он обустроит тебе развод и оговорит размер алиментов, – объяснила она, продолжая мое образование. – Моя мачеха уже четыре раза выходила замуж – и очень много от этого получила. – И тут моя жена воскликнула: – Ох, Майк, ну почему это так тебя шокирует?!

Странная вещь, но меня это действительно шокировало. Я чувствовал какое-то резонерское отвращение к коррумпированности современного общества в его наиболее обеспеченных кругах. В Элли для меня всегда было столько от маленькой девочки, она была так проста и наивна, почти трогательна в своем отношении ко всему окружающему, что я был поражен тем, насколько хорошо она оказалась приспособлена к сугубо земным делам и сколько всего принимала как само собою разумеющееся. И тем не менее я понимал, что, по сути своей, мое мнение о ней совершенно правильное. Я очень хорошо знал, что за создание моя Элли. Знал ее простоту и наивность, ее нежность, ее любовь, ее естественную доброжелательность. Это ведь не означало, что она не должна знать о всяких других вещах. То, что было ей известно, то, что она воспринимала как само собою разумеющееся, касалось лишь небольшого ломтика человеческого общества. Элли почти ничего не знала о моем мире, о мире, где перехватывают друг у друга работу, где существуют ипподромные шайки, банды наркоманов, жестокие опасности жизненной борьбы без правил, где жизнь «крутых парней» идет по принципу «хочешь жить, умей вертеться», и я хорошо знал их жизнь, прожив среди них все свои взрослые годы. Элли не знала, каково это – быть воспитанным в честной и респектабельной семье, но вечно испытывающей нужду в деньгах, где мать работает так, что кожа на пальцах рук оказывается стертой до кости во имя этой респектабельности, поскольку мать решила, что респектабельность поможет сыну добиться в жизни успеха. Каждое пенни достается там тяжким трудом, тщательно сберегается; и какая же горькая злоба поднимается, когда твой веселый беззаботный сын упускает благоприятные возможности или на бегах – вняв надежной подсказке – ставит все, что у него имеется, на потенциального победителя. При ставке тридцать к одному!