Вера Арье - Сердце мастера [litres]

– Да, звучит весьма правдоподобно, – согласился Родион. – Ирина Вербицкая, его бывшая переводчица, рассказывала о прошлогодних визитах Волошина в Ниццу. С ее слов, тот собирался приобрести у арт-дилера некие «картины и мемуары». Так что все действительно сходится.

– Непонятно только, каким образом они вообще попали в Грецию… Я была уверена, что организатором похищения ценностей Монтравеля был баварец Удо Вебер. Ведь именно ему была обещана «Итея»! А заодно с ней Вебер мог прихватить и парочку полотен.

– Вполне возможно, но ведь подтверждений этой версии у нас нет.

Оливия слегка качнула головой, выражая неуверенность.

– Дело в том, что в одной из своих заметок Дора описывает, как нацистский грузовик под покровом темноты вывозил массивные ящики из дома мастера через несколько дней после его гибели. Она узнала об этом от соседей.

Родион задумался.

Похищение предметов искусства во время оккупации происходило повсеместно. В Париже, недалеко от Лувра, у нацистов был свой «перевалочный пункт», куда прибывали шедевры со всей страны. Веберу ничего не стоило организовать кражу работ из мастерской Монтравеля и их доставку в столицу.

– Жаль, я не могу прочитать этот фрагмент дневников – вдруг там была какая-то зацепка.

– Почему же не можешь, – Оливия достала смартфон. – Я сделала снимки нескольких страниц для Волошина. Почитай…

Родион взглянул на нее испытующе, но лишних вопросов задавать не стал. Вместо этого, ловким движением нацепив на нос очки, он уставился на экран.

– Как интересно, – пробормотал он, прокручивая вверх-вниз рассказ Доры об исчезновении статуи. – Значит, нацистский «Опель-Блитц», какие-то «мученики» и «игры в мяч»… А ведь это, Иви, прямая наводка!

Вечер выдался непроглядно черным – над Парижем сгустились тучи. Силуэты зданий, мостов, фонарей, монументальных обелисков набухли и выпятились, как на тактильной голограмме, придавая городу драматический вид. Паркий воздух был наполнен множеством звуков: рычанием автомобильных моторов, звоном бокалов на террасах кафе, тревожным детским плачем, упредительным потренькиванием проносящихся мимо автобусов…

А из великолепного неоклассического здания с колоннами, куда они направлялись, лилась скрипичная музыка: в Мадлен [39] В парижской церкви Мадлен по выходным проходят камерные симфонические концерты. давали Вивальди.

На этот камерный концерт они решили отправиться пешком: прогулка заняла не больше часа, а по пути удалось обсудить стратегию поисков «Итеи».

– Оккупанты вошли в Париж не с пустыми руками! С подачи Геринга был заранее составлен список художественных ценностей, которые должны были попасть в Германию: в личные коллекции высших чинов рейха и в музеи Берлина, а затем и родного города фюрера, австрийского Линца. Картины, скульптуры, предметы мебели – все это собиралось не только из выставочных залов, но и из квартир богатых еврейских семей, высланных в лагеря смерти…

Прервавшись, Родион вдруг схватил Оливию за локоть и резко потянул к себе: прямо на них, болтая на ходу по телефону, несся на разболтанном велосипеде развозчик ресторанной еды. Распространяя аппетитные ароматы, он прошелестел покрышками по асфальту в шаге от них, даже не обернувшись.

– Так вот, – продолжил Родион, – нацистов интересовала лишь античная классика, которая олицетворяла собой в их глазах концепцию «расовой стерильности». Монтравель в тот период был самым известным «эллинистом», что и объясняло преклонение перед ним Удо Вебера.

– Да, Дора упоминает об этом в своих записках, – согласилась Оливия.

– Однако немцы не брезговали и работами модернистов. Хотя все современное искусство было признано «дегенеративным» и подлежало уничтожению, дорогостоящие полотна Пикассо, Утрилло, Брака, Шагала собирались в нацистском «пункте перераспределения» – их можно было продать или обменять на бесценный классицизм. Говорят, сам Геринг не брезговал этой коллекцией, понимая, что подобные картины очень востребованы на рынке.

– И что происходило дальше?

– С сорок первого по сорок четвертый год лучшее отправляли поездами в Германию. А все второстепенное сжигали.

– А при чем же здесь Вебер и Монтравель?

– В записи, которую ты мне вчера показала, говорится о том, что нацистский грузовик вывез из дома мастера массивный ящик, в котором, предположительно, были «Итея» и несколько полотен. Туда же, судя по всему, свалили редкие манускрипты, эскизы и случайно прихваченные из студии дневники Доры. Со слов соседей, разговор похитителей был абсурдным и малопонятным: какие-то мученики и игры в мяч…

– Я не думаю, что кольюрские виноградари хорошо владели немецким, – пожала плечами Оливия. – Скорее всего они просто что-то напутали.

– Ты возненавидишь меня за менторство, – ввернул Родион, – но я все же напомню: когда выстраиваешь первую гипотезу, нельзя сразу сбрасывать со счетов даже самую бесполезную, на первый взгляд, информацию. Очень часто именно в ней кроется ключ к разгадке!

Эту порцию нравоучения Оливия восприняла спокойно – в таком возрасте человека уже не переделать. В конце концов, Родион был когда-то ее педагогом, к тому же – самым блестящим из всей плеяды преподавателей факультета журналистики и массовых коммуникаций. Наверное, все же стоит к нему прислушиваться…

– Ты слышала когда-нибудь о Розе Валлан, хранительнице парижского музея Жё-де-Пом [40] Национальная галерея Jeu de Paume ( франц. ) – дословно: галерея «Игры в мяч». Музей современного искусства, расположенный рядом с Лувром. ?

– Конечно! О Валлан столько всего написано и снято…

– Ну, тогда упоминание игры в мяч должно иметь для тебя какой-то смысл. Ведь это название художественной галереи, где Роза работала еще с тридцатых годов, а потом и во время оккупации. Учреждение именовалось музеем «игры в мяч», потому что находилось на территории Лувра и служило когда-то французским монархам крытыми кортами для игр с ракеткой. Нацисты посчитали, что лучшего места для хранения награбленного добра в Париже не найти: компактное, хорошо организованное пространство с несколькими просторными залами. Да и расположено удачно – на окраине сада Тюильри, с удобным транспортным доступом.

– Ты думаешь, Вебер отправил «Итею» и полотна Монтравеля туда?

– Судя по тому, что говорится в дневниках Доры, вполне возможно. Вряд ли он стал бы хранить громоздкий ящик с украденными шедеврами в своей квартире на Елисейских Полях.

– А при чем тогда здесь «мученики»?

– Комната музея, в которой хранились предметы «дегенеративного» искусства, называлась «залом мучеников». Очень символичное название, учитывая, что бывших владельцев картин сжигали в печах крематориев. А принадлежавшие им шедевры использовали впоследствии как разменную монету…