Дэвид Лоуренс - Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты

Тут можно читать онлайн Дэвид Лоуренс - Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты - бесплатно ознакомительный отрывок. Жанр: Классическая проза. Здесь Вы можете читать ознакомительный отрывок из книги онлайн без регистрации и SMS на сайте лучшей интернет библиотеки ЛибКинг или прочесть краткое содержание (суть), предисловие и аннотацию. Так же сможете купить и скачать торрент в электронном формате fb2, найти и слушать аудиокнигу на русском языке или узнать сколько частей в серии и всего страниц в публикации. Читателям доступно смотреть обложку, картинки, описание и отзывы (комментарии) о произведении.
  • Название:
    Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты
  • Автор:
  • Жанр:
  • Издательство:
    неизвестно
  • Год:
    неизвестен
  • ISBN:
    нет данных
  • Рейтинг:
    4.33/5. Голосов: 91
  • Избранное:
    Добавить в избранное
  • Отзывы:
  • Ваша оценка:
    • 80
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4
    • 5

Дэвид Лоуренс - Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты краткое содержание

Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты - описание и краткое содержание, автор Дэвид Лоуренс, читайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки LibKing.Ru

Дэвид Герберт Лоуренс остается одним из самых любимых и читаемых авторов у себя на родине, в Англии, да, пожалуй, и во всей Европе. Важнейшую часть его обширного наследия составляют романы. Лучшие из них — «Сыновья и любовники», «Радуга», «Влюбленные женщины», «Любовник леди Чаттерли» — стали классикой англоязычной литературы XX века. Последний из названных романов принес Лоуренсу самый большой успех и самое горькое разочарование. Этический либерализм писателя, его убежденность в том, что каждому человеку дано право на свободный нравственный выбор, пришлись не по вкусу многим представителям английской буржуазии. Накал страстей и яркость любовных сцен этого романа были восприняты блюстителями морали как вызов обществу. «Любовник леди Чаттерли» сразу же после выхода в свет в 1928 году был запрещен к дальнейшему изданию, а готовый тираж был изъят и уничтожен. Запрет действовал более 30 лет, и лишь в 1960 году после громкого судебного процесса, всколыхнувшего всю Англию, роман был реабилитирован и полностью восстановлен в правах.

Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты - читать онлайн бесплатно ознакомительный отрывок

Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты - читать книгу онлайн бесплатно (ознакомительный отрывок), автор Дэвид Лоуренс
Тёмная тема
Сбросить

Интервал:

Закладка:

Сделать
'Well, my dear boy, Marshall from Fillingwood asked me, that's all I can say about a rumour. - Меня спросил об этом Маршалл из Филлингвуда, вот и все, что я знаю, мой мальчик.
Of course I wouldn't repeat it for the world, if there were no foundation.' И разумеется, я никому не скажу ни слова, если слухи неосновательны.
'Well, Sir,' said Clifford uneasily, but with strange bright eyes. 'There is a hope. There is a hope.' - Что мне ответить вам, сэр? - произнес Клиффорд немного натянуто, глядя на гостя странным, горящим взглядом. - Надежда есть. Да, есть.
Winter came across the room and wrung Clifford's hand. Уинтер встал, прошелся по комнате и крепко пожал руку Клиффорду.
'My dear boy, my dear lad, can you believe what it means to me, to hear that! - Мой мальчик, мой дорогой мальчик. Ты не представляешь себе, как я счастлив слышать эти слова.
And to hear you are working in the hopes of a son: and that you may again employ every man at Tevershall. Ah, my boy! to keep up the level of the race, and to have work waiting for any man who cares to work!—' Значит, не зря все твои труды, раз есть надежда, что будет сын. Нет, Англия не оскудеет, мой мальчик. И все тивершолльские шахтеры будут с работой.
The old man was really moved. Старый джентльмен был очевидно растроган.
Next day Connie was arranging tall yellow tulips in a glass vase. На другой день Конни ставила в хрустальную вазу золотисто-желтые тюльпаны.
'Connie,' said Clifford, 'did you know there was a rumour that you are going to supply Wragby with a son and heir?' - Конни, - обратился к ней Клиффорд, - ходят слухи, ты собираешься подарить мне сына и наследника.
Connie felt dim with terror, yet she stood quite still, touching the flowers. У Конни потемнело в глазах, но она продолжала спокойно поправлять цветы.
'No!' she said. 'Is it a joke? Or malice?' - Не может быть! Что это, чья-то злая шутка? -спросила она.
He paused before he answered: 'Neither, I hope. I hope it may be a prophecy.' - Не думаю, - секунду помедлив, ответил Клиффорд. - По-моему, это судьба.
Connie went on with her flowers. 'I had a letter from Father this morning,' She said. 'He wants to know if I am aware he has accepted Sir Alexander Cooper's Invitation for me for July and August, to the Villa Esmeralda in Venice.' - Я получила утром письмо от отца, - сказала она, не отрываясь от цветов. - Он спрашивает, знаю ли я, что он принял приглашение сэра Александра Купера. Сэр Александр приглашает меня на июль и август пожить в Венеции на вилле Эсмеральда.
'July and August?' said Clifford. - Июль и август? - переспросил Клиффорд.
'Oh, I wouldn't stay all that time. - Два месяца там нечего делать.
Are you sure you wouldn't come?' Ты бы не поехал со мной?
'I won't travel abroad,' said Clifford promptly. - Я за границу не езжу, - отрезал Клиффорд. - Ты знаешь.
She took her flowers to the window. Конни поставила вазу с цветами на окно.
'Do you mind if I go?' she said. You know it was promised, for this summer. - А я бы поехала. Ты не возражаешь? - спросила она. - Отец уже дал согласие...
'For how long would you go?' - Сколько ты там пробудешь?
'Perhaps three weeks.' - Недели три, не больше.
There was silence for a time. Клиффорд не отвечал.
'Well,' said Clifford slowly, and a little gloomily. 'I suppose I could stand it for three weeks: if I were absolutely sure you'd want to come back.' - Ладно, - наконец проговорил он, нахмурившись.- Думаю, что три недели я выдержу. Если буду абсолютно уверен, что ты вернешься.
'I should want to come back,' she said, with a quiet simplicity, heavy with conviction. - Да я буду рваться обратно, - сказала она просто и искренно.
She was thinking of the other man. Она думала о другом человеке.
Clifford felt her conviction, and somehow he believed her, he believed it was for him. Клиффорд уловил отсутствие фальши у нее в голосе: он все-таки верил ей, верил, что ее потянет домой.
He felt immensely relieved, joyful at once. 'In that case,' he said, И у него отлегло от сердца. - В таком случае, -улыбнулся он, - можешь ехать.
'I think it would be all right, don't you?' Все будет в порядке, верно?
'I think so,' she said. - Не сомневаюсь, - ответила Конни.
'You'd enjoy the change?' - Перемена обстановки развлечет тебя.
She looked up at him with strange blue eyes. 'I should like to see Venice again,' she said, 'and to bathe from one of the shingle islands across the lagoon. - Конечно, - согласилась она. - Как будет славно поехать на пустынный островок в лагуне, купаться, загорать на горячей гальке.
But you know I loathe the Lido! Только я терпеть не могу Лидо.
And I don't fancy I shall like Sir Alexander Cooper and Lady Cooper. Да и общество сэра Александра и леди Купер не очень-то интересно.
But if Hilda is there, and we have a gondola of our own: yes, it will be rather lovely. Но если поедет Хильда и у нас будет своя гондола, мы чудесно проведем время.
I do wish you'd come.' Мне бы так хотелось, чтобы и ты поехал!
She said it sincerely. Конни не лукавила.
She would so love to make him happy, in these ways. Ей и правда эти дни хотелось, чтобы Клиффорд был счастлив.
'Ah, but think of me, though, at the Gare du Nord: at Calais quay!' - Да ты вообрази себе меня на Gare du Nord [Северный вокзал (фр.)], на набережной Кале!
'But why not? - А что тут такого?
I see other men carried in litter-chairs, who have been wounded in the war. Я сколько раз видела, как носят раненых на носилках вроде стула.
Besides, we'd motor all the way.' К тому же мы будем всюду ездить в автомобиле.
'We should need to take two men.' - И все же без двоих мужчин - чтобы они всегда были под рукой - не обойтись.
'Oh no! We'd manage with Field. There would always be another man there.' - Зачем? Взяли бы с собой Филда. А второго нашли бы на месте.
But Clifford shook his head. Но Клиффорд покачал головой.
'Not this year, dear! - Не в этом году, дорогая.
Not this year! Разве что в будущем. В будущем?
Next year probably I'll try.' Что им сулит будущий год?
She went away gloomily. Next year! What would next year bring? Конни пошла из комнаты с тяжелым сердцем.
She herself did not really want to go to Venice: not now, now there was the other man. Она не хотела ехать в Венецию, ее держал здесь другой мужчина.
But she was going as a sort of discipline: and also because, if she had a child, Clifford could think she had a lover in Venice. Но она поедет, нужно соблюдать не тобой заведенный этикет. А будет ребенок, Клиффорд решит, что связь у нее была в Венеции.
It was already May, and in June they were supposed to start. Разговор был в мае, а в июне уже предстоял отъезд.
Always these arrangements! Always one's life arranged for one! Всегда все расписано наперед, вся жизнь.
Wheels that worked one and drove one, and over which one had no real control! Какие-то силы правят ею, а она над ними не властна.
It was May, but cold and wet again. Был май, опять сырой и холодный.
A cold wet May, good for corn and hay! Much the corn and hay matter nowadays! Дожди в мае - к урожаю, а урожай залог благополучия.
Connie had to go into Uthwaite, which was their little town, where the Chatterleys were still the Chatterleys. Конни собралась ехать в Атуэйт, соседний городишко, где Чаттерли все еще "те самые" Чаттерли.
She went alone, Field driving her. Она ехала одна, машину вел Филд.
In spite of May and a new greenness, the country was dismal. Несмотря на май, на свежую зеленую листву, вид окрестностей наводил уныние.
It was rather chilly, and there was smoke on the rain, and a certain sense of exhaust vapour in the air. Было холодно, моросил дождь, пропитанный дымом; в воздухе отчетливо ощущался привкус отработанного пара.
One just had to live from one's resistance. Человек здесь жив постоянным натужным преодолением.
No wonder these people were ugly and tough. Неудивительно, что люди в этом краю так некрасивы, грубы.
The car ploughed uphill through the long squalid straggle of Tevershall, the blackened brick dwellings, the black slate roofs glistening their sharp edges, the mud black with coal-dust, the pavements wet and black. Автомобиль взбирался вверх по холму, по грязным беспорядочным улочкам Тивершолла с раскисшими, припорошенными угольной пылью обочинами, мокрыми черными тротуарами, мимо закопченных кирпичных домов под черной, тускло блестевшей гранями черепицей.
It was as if dismalness had soaked through and through everything. Все смотрит исподлобья, угрюмо.
The utter negation of natural beauty, the utter negation of the gladness of life, the utter absence of the instinct for shapely beauty which every bird and beast has, the utter death of the human intuitive faculty was appalling. Отрицание природы, отрицание радости жизни, отсутствие инстинкта прекрасного, свойственного любой земной твари, отсутствие интуитивного чувства гармонии - все это повергало в ужас.
The stacks of soap in the grocers' shops, the rhubarb and lemons in the greengrocers! the awful hats in the milliners! all went by ugly, ugly, ugly, followed by the plaster-and-gilt horror of the cinema with its wet picture announcements, 'A Woman's Love!', and the new big Primitive chapel, primitive enough in its stark brick and big panes of greenish and raspberry glass in the windows. Мимо проплыли столбики мыла в окнах бакалейной лавки; груды лимонов и пучки ревеня в витрине зеленщика. Чудовищные шляпки за стеклами шляпной мастерской, все до единой жалкие, убогие, страшные, сменились аляповатой позолотой кинотеатра, чьи промокшие афиши зазывали посмотреть "Любовь женщины". Затем появилась церковь Ранних христиан, кирпично-красное убожество с огромными малиново-зелеными витражами вместо окон.
The Wesleyan chapel, higher up, was of blackened brick and stood behind iron railings and blackened shrubs. Ее сменила церковь методистов, строение повыше из закопченного кирпича, отделенное от улицы почерневшей живой изгородью и чугунной оградой.
The Congregational chapel, which thought itself superior, was built of rusticated sandstone and had a steeple, but not a very high one. Завершала парад Конгрегационалистская церковь, почитающая себя высокородной дамой, - сооружение из грубо обтесанного песчаника, увенчанное шпилем, правда, не очень длинным.
Just beyond were the new school buildings, expensivink brick, and gravelled playground inside iron railings, all very imposing, and fixing the suggestion of a chapel and a prison. Затем пошли школьные здания - дорогой розовый кирпич, чугунная ограда, посыпанная гравием спортивная площадка, все очень добротно - не то монастырь, не то тюрьма.
Standard Five girls were having a singing lesson, just finishing the la-me-doh-la exercises and beginning a 'sweet children's song'. Как раз в этот миг вездесущие пять учениц, как видно, на уроке пения, кончили упражнение "ля - ми - до - ля" и стали голосить "премиленькую детскую песенку".
Anything more unlike song, spontaneous song, would be impossible to imagine: a strange bawling yell that followed the outlines of a tune. It was not like savages: savages have subtle rhythms. It was not like animals: animals mean something when they yell. It was like nothing on earth, and it was called singing. Этот странный ор, следующий извивам мелодии, не походил на звериный вой, всегда полный смысла, ни на пение дикарей, подчиненное изощренным ритмам.
Connie sat and listened with her heart in her boots, as Field was filling petrol. Филд заправлялся бензином, а Конни сидела в машине и слушала с содроганием в сердце.
What could possibly become of such a people, a people in whom the living intuitive faculty was dead as nails, and only queer mechanical yells and uncanny will-power remained? Что будет дальше с этой нацией, у которой начисто отсутствует инстинкт красоты и осталась только вот эта способность механического завывания и несокрушимая сила воли.
A coal-cart was coming downhill, clanking in the rain. Вниз прошлепала по лужам телега с углем.
Field started upwards, past the big but weary-looking drapers and clothing shops, the post-office, into the little market-place of forlorn space, where Sam Black was peering out of the door of the Sun, that called itself an inn, not a pub, and where the commercial travellers stayed, and was bowing to Lady Chatterley's car. Филд дал газ, и автомобиль опять полез вверх -мимо большого унылого магазина одежды и тканей, мимо почты и наконец выехал на крошечную базарную площадь, которой заканчивался подъем; из окна "Солнца", претендующего на титул гостиницы - Боже упаси назвать его постоялым двором, -выглянула физиономия Сэма Блэка и поклонилась автомобилю леди Чаттерли.
The church was away to the left among black trees. Слева осталась церковь, окольцованная черными деревьями.
The car slid on downhill, past the Miners' Arms. Автомобиль покатил вниз мимо гостиницы "Герб Углекопов".
It had already passed the Wellington, the Nelson, the Three Tuns, and the Sun, now it passed the Miners' Arms, then the Mechanics' Hall, then the new and almost gaudy Miners' Welfare and so, past a few new 'villas', out into the blackened road between dark hedges and dark green fields, towards Stacks Gate. Далеко позади остались "Веллингтон", "Нельсон", "Три тунца", "Солнце". Вот уж исчез и "Герб Углекопов", и "Холл механиков", и почти роскошное "Шахтерское счастье"; затем пошла вереница новых "вилл", и автомобиль выехал на почерневший большак, по обеим сторонам которого тянулся бесконечный темный кустарник, отделявший от дороги такие же темные поля. Большак этот вел к Отвальной.
Tevershall! Тивершолл!
That was Tevershall! Вот он, Тивершолл!
Merrie England! Shakespeare's England! Веселая шекспировская Англия!
No, but the England of today, as Connie had realized since she had come to live in it. Нет, современная Англия. Конни поняла это давно, как только поселилась здесь.
It was producing a new race of mankind, over-conscious in the money and social and political side, on the spontaneous, intuitive side dead, but dead. В Тивершолле зародилась новая раса, новый человек; одна половина души у него суетливо поглощена деньгами, политикой, социальным устройством, другая же, хранительница инстинктов, - мертва.
Half-corpses, all of them: but with a terrible insistent consciousness in the other half. Все живущие здесь - полутрупы, причем чудовищно самонадеянные.
There was something uncanny and underground about it all. It was an under-world. And quite incalculable. Есть в этом какая-то дьявольская мистика. Что-то потустороннее. Непредсказуемое.
How shall we understand the reactions in half-corpses? В самом деле, можно ли постичь логику полутрупа?
When Connie saw the great lorries full of steel-workers from Sheffield, weird, distorted smallish beings like men, off for an excursion to Matlock, her bowels fainted and she thought: Ah God, what has man done to man? Мимо проехали грузовики, битком набитые рабочими со сталелитейных заводов Шеффилда, фантастическими, скрюченными не то гномами, не то людьми, которых везли на экскурсию в Мэтлок; у Конни все заныло внутри.
What have the leaders of men been doing to their fellow men? "Господи, - думала она, - что же человек делает с себе подобными? На что правители обрекают своих собратьев?
They have reduced them to less than humanness; and now there can be no fellowship any more! В этих несчастных вытравлено все человеческое. Вот вам и всеобщее братство!
It is just a nightmare. Какой-то кошмар!"
She felt again in a wave of terror the grey, gritty hopelessness of it all. И Конни в который раз ощутила серую сосущую безысходность.
With such creatures for the industrial masses, and the upper classes as she knew them, there was no hope, no hope any more. Эти потерявшие человеческий облик рабочие, этот знакомый правящий класс - какая уж тут надежда на будущее!
Yet she was wanting a baby, and an heir to Wragby! An heir to Wragby! She shuddered with dread. А она-то мечтает о сыне, наследнике Рагби! Наследнике поместья Чаттерли! Конни от омерзения содрогнулась.
Yet Mellors had come out of all this!—Yes, but he was as apart from it all as she was. Но ведь Меллорс плоть от плоти простых людей. Правда, он среди них - белая ворона, так же как и она в Рагби.
Even in him there was no fellowship left. It was dead. The fellowship was dead. There was only apartness and hopelessness, as far as all this was concerned. And this was England, the vast bulk of England: as Connie knew, since she had motored from the centre of it. Но и он не верит во всеобщее братство, этой иллюзии в нем нет. Кругом - отчужденность и ни проблеска надежды. И это твердыня Англии, ее оплот. Конни живет в самом сердце шахтерского края и знает все не понаслышке.
The car was rising towards Stacks Gate. Автомобиль взбирался все выше, до Отвальной было уже рукой подать.
The rain was holding off, and in the air came a queer pellucid gleam of May. Дождь кончился, и воздух засиял прозрачной майской дымкой.
The country rolled away in long undulations, south towards the Peak, east towards Mansfield and Nottingham. Окрест тянулись плавные очертания холмов - на юге до Пика, на востоке - до Мэнсфилда и Ноттингема.
Connie was travelling South. Конни ехала к югу.
As she rose on to the high country, she could see on her left, on a height above the rolling land, the shadowy, powerful bulk of Warsop Castle, dark grey, with below it the reddish plastering of miners' dwellings, newish, and below those the plumes of dark smoke and white steam from the great colliery which put so many thousand pounds per annum into the pockets of the Duke and the other shareholders. Дорога забирала круче; слева на высокой скале, господствующей над холмами, замаячила в небе мрачная темная громада Уорсопского замка; ниже краснели свежей еще штукатуркой новые шахтерские домики, а под ними набухали в воздухе сизые и снежно-белые облака - дым с паром, выдыхаемый огромной угольной шахтой, приносившей ежегодно тысячи фунтов стерлингов герцогу и другим держателям акций.
The powerful old castle was a ruin, yet it hung its bulk on the low sky-line, over the black plumes and the white that waved on the damp air below. Средневековый замок, высившийся на скале, давно уже был руинами, и все же его башни и стены грозно высились над серо-белыми хвостами, колышущимися в холодном, промозглом воздухе.
A turn, and they ran on the high level to Stacks Gate. Поворот, и машина покатила по ровной дороге прямо к Отвальной.
Stacks Gate, as seen from the highroad, was just a huge and gorgeous new hotel, the Coningsby Arms, standing red and white and gilt in barbarous isolation off the road. Если смотреть из окошка автомобиля, вся Отвальная, казалось, состоит единственно из новой огромной гостиницы "Герб Конингсби" -варварского красно-белого с позолотой сооружения, стоящего на отшибе у дороги.
But if you looked, you saw on the left rows of handsome 'modern' dwellings, set down like a game of dominoes, with spaces and gardens, a queer game of dominoes that some weird 'masters' were playing on the surprised earth. Левее видны ряды красивых особнячков "модерн", обрамленных газонами и садами: они расставлены так, точно некие великаны затеяли игру в домино на захваченной врасплох земле и куда-то отлучились.
And beyond these blocks of dwellings, at the back, rose all the astonishing and frightening overhead erections of a really modern mine, chemical works and long galleries, enormous, and of shapes not before known to man. Ниже устрашающе громоздятся марсианские конструкции современной шахты, корпуса химического завода, бесконечные галереи и переходы - картина, прежде неведомая человечеству.
The head-stock and pit-bank of the mine itself were insignificant among the huge new installations. Самое устье шахты затерялось среди этого столпотворения.
And in front of this, the game of dominoes stood forever in a sort of surprise, waiting to be played. А замершие в изумлении костяшки домино, казалось, ждут не дождутся продолжения игры.
This was Stacks Gate, new on the face of the earth, since the war. Это была Отвальная, родившаяся на свет вскоре после окончания войны.
But as a matter of fact, though even Connie did not know it, downhill half a mile below the 'hotel' was old Stacks Gate, with a little old colliery and blackish old brick dwellings, and a chapel or two and a shop or two and a little pub or two. Но была еще одна Отвальная, расположенная еще ниже по склону в полумиле от новой гостиницы, но Конни даже и не слыхала о ней. В этой старой Отвальной была собственная маленькая шахтенка, ветхие, закопченные кирпичные домики, пара церквушек, две-три лавки.
But that didn't count any more. Но теперь уже старой Отвальной как бы и не существовало.
The vast plumes of smoke and vapour rose from the new works up above, and this was now Stacks Gate: no chapels, no pubs, even no shops. Only the great works', which are the modern Olympia with temples to all the gods; then the model dwellings: then the hotel. В новой Отвальной ни церкви, ни таверны, ни лавок, только огромная махина завода -современная Олимпия, в храмах которой молятся всем богам; выше "показательные" особнячки и, наконец, гостиница.
The hotel in actuality was nothing but a miners' pub though it looked first-classy. В сущности она и была таверной для рабочего люда, только выглядела чересчур шикарно.
Even since Connie's arrival at Wragby this new place had arisen on the face of the earth, and the model dwellings had filled with riff-raff drifting in from anywhere, to poach Clifford's rabbits among other occupations. Этот новый поселок вырос уже после того, как Конни поселилась в Рагби; в "показательные" особнячки понаехал отовсюду всякий сброд, не гнушавшийся и браконьерством: немало кроликов Клиффорда нашли упокоение в желудках пришельцев.
The car ran on along the uplands, seeing the rolling county spread out. The county! Автомобиль ехал дальше, сколько хватало глаз -кругом плавно бежали, обгоняя друг друга, невысокие холмы. Древняя земля!
It had once been a proud and lordly county. В свое время гордая, феодальная земля.
In front, looming again and hanging on the brow of the sky-line, was the huge and splendid bulk of Chadwick Hall, more window than wall, one of the most famous Elizabethan houses. Впереди, оседлав гребень холма, неясно замаячил огромный, великолепный Чадвик-холл -вместо стен легкие переплеты окон - один из самых замечательных елизаветинских дворцов.
Noble it stood alone above a great park, but out of date, passed over. Исполненный благородства, он горделиво высился над огромным парком.
It was still kept up, but as a show place. 'Look how our ancestors lorded it!' Старомодный, отживший свой век, он не сдавался: его показывали как достопримечательность: "Полюбуйтесь, в каких дворцах обитали наши прадеды".
That was the past. Это прошлое.
The present lay below. Настоящее прозябало внизу.
God alone knows where the future lies. И только Богу известно, где обреталось будущее.
The car was already turning, between little old blackened miners' cottages, to descend to Uthwaite. Автомобиль свернул в улочку, стиснутую закопченными шахтерскими домиками, и покатил под гору в Атуэйт.
And Uthwaite, on a damp day, was sending up a whole array of smoke plumes and steam, to whatever gods there be. В сырой, промозглый день Атуэйт исходил дымом и паром, куря фимиам невесть каким идолам.
Uthwaite down in the valley, with all the steel threads of the railways to Sheffield drawn through it, and the coal-mines and the steel-works sending up smoke and glare from long tubes, and the pathetic little corkscrew spire of the church, that is going to tumble down, still pricking the fumes, always affected Connie strangely. Конни всегда как-то странно трогал этот Атуэйт, расположенный в долине, разрезанный пополам стальными нитями железной дороги, ведущей в Шеффилд; его угольные копи и сталелитейные заводики, выбрасывающие сквозь длинные дыхальца дым, подсвеченный языками пламени; завитый штопором шпиль церквушки, грозящий вот-вот упасть и все же бросающий вызов языческому курению.
It was an old market-town, centre of the dales. В этот старинный городок съезжались на ярмарки жители всех окрестных селений.
One of the chief inns was the Chatterley Arms. Одна из лучших гостиниц звалась "Г ерб Чаттерли".
There, in Uthwaite, Wragby was known as Wragby, as if it were a whole place, not just a house, as it was to outsiders: Wragby Hall, near Tevershall: Wragby, a 'seat'. Здесь, в Атуэйте название "Рагби" означало поместье Рагби, а не просто дом. Для пришлых - Рагби-холл, тот, что возле Тивершолла, для местных Рагби - родовое гнездо.
The miners' cottages, blackened, stood flush on the pavement, with that intimacy and smallness of colliers' dwellings over a hundred years old. Закопченные домики шахтеров стоят, краснея, вдоль большака - маленькие, уютные, замкнутые, как сто лет назад.
They lined all the way. The road had become a street, and as you sank, you forgot instantly the open, rolling country where the castles and big houses still dominated, but like ghosts. Большак переходит в улицу, и вот вы уже в центре Атуэйта, точно и не было приволья, волнистых холмов, старинных замков и особняков - этих величавых призраков прошлого.
Now you were just above the tangle of naked railway-lines, and foundries and other 'works' rose about you, so big you were only aware of walls. Пересекаете переплетенье стальных путей; вокруг литейные и какие-то другие цеха, скрытые за высоченными стенами.
And iron clanked with a huge reverberating clank, and huge lorries shook the earth, and whistles screamed. Оглушительно лязгает металл, сотрясают землю тяжелые тягачи, заливисто свистят паровозы.
Yet again, once you had got right down and into the twisted and crooked heart of the town, behind the church, you were in the world of two centuries ago, in the crooked streets where the Chatterley Arms stood, and the old pharmacy, streets which used to lead Out to the wild open world of the castles and stately couchant houses. Вы в самом сердце Атуэйта, среди его скрюченных, извилистых улочек; время здесь остановилось два столетия назад. За спиной церковь, впереди гостиница "Герб Чаттерли", старинная аптека; когда-то эти кривоколенные улочки выводили путника на открытые просторы замков и осанистых особняков.
But at the corner a policeman held up his hand as three lorries loaded with iron rolled past, shaking the poor old church. And not till the lorries were past could he salute her ladyship. Стоявший на развилке полицейский поднял руку, пропуская три груженных чугунными болванками грузовика, от которых бедная, старенькая церковь сотряслась до основания, и только потом козырнул, приветствуя ее милость.
So it was. Upon the old crooked burgess streets hordes of oldish blackened miners' dwellings crowded, lining the roads out. Вот как оно теперь; старинные кривые улочки вливаются в шоссе, вдоль которого шахтерские коттеджи поновее.
And immediately after these came the newer, pinker rows of rather larger houses, plastering the valley: the homes of more modern workmen. And beyond that again, in the wide rolling regions of the castles, smoke waved against steam, and patch after patch of raw reddish brick showed the newer mining settlements, sometimes in the hollows, sometimes gruesomely ugly along the sky-line of the slopes. А дальше знакомая картина: над холмами и старинными замками реют сизо-серые плюмажи дыма и пара, и уже совсем далеко новые шахтерские поселки - то краснеют кирпичными заплатами в чашах долины, то взбираются на самый гребень холмов, уродуя их плавные очертания.
And between, in between, were the tattered remnants of the old coaching and cottage England, even the England of Robin Hood, where the miners prowled with the dismalness of suppressed sporting instincts, when they were not at work. Все остальное пространство - клочки старой веселой Англии, Англии дилижансов и сельских хижин, а может, и Робина Гуда, где шахтеры в свободную минуту бродят, исходя угрюмой тоской, рожденной подавленным охотничьим инстинктом.
England, my England! Англия, моя Англия!
But which is my England? Но которая же моя?
The stately homes of England make good photographs, and create the illusion of a connexion with the Elizabethans. Элегантные особняки старой Англии, которые прекрасно выходят на фотографиях, создавая иллюзию причастности к жизни елизаветинцев?
The handsome old halls are there, from the days of Good Queen Anne and Tom Jones. Или изящные дома времен королевы Анны и Тома Джонса?
But smuts fall and blacken on the drab stucco, that has long ceased to be golden. Но сажа закоптила их скучную серую лепнину, с которой уже давно стерлась позолота.
And one by one, like the stately homes, they were abandoned. Они пустеют один за другим, вслед за елизаветинскими особняками.
Now they are being pulled down. А теперь их и вовсе стали сносить.
As for the cottages of England—there they are—great plasterings of brick dwellings on the hopeless countryside. Что же до деревенских хижин - вместо них эти кирпичные заплаты на безысходно унылой земле.
'Now they are pulling down the stately homes, the Georgian halls are going. И вот уже гибнут дома, уходят в небытие последние георгианские особняки.
Fritchley, a perfect old Georgian mansion, was even now, as Connie passed in the car, being demolished. Фричли-холл, великолепный образчик георгианской эпохи, сносится прямо сейчас, на глазах у Конни.
It was in perfect repair: till the war the Weatherleys had lived in style there. Он был до войны в отличном состоянии, в нем счастливо и весело жило семейство Уэзерли.
But now it was too big, too expensive, and the country had become too uncongenial. Но теперь он оказался слишком велик, разорителен, да и край потерял былую привлекательность для жилья.
The gentry were departing to pleasanter places, where they could spend their money without having to see how it was made.' Дворянство бежит в другие места, где можно тратить деньги, не видя, как они зарабатываются.
This is history. Это история.
One England blots out another. Одна Англия вытесняет другую.
The mines had made the halls wealthy. Now they were blotting them out, as they had already blotted out the cottages. Шахты обогатили дворянство, теперь они же и разоряют его, как уже разорили крестьян.
The industrial England blots out the agricultural England. One meaning blots out another. Промышленная Англия сменила сельскую. Одно историческое содержание приходит на смену другому.
The new England blots out the old England. And the continuity is not Organic, but mechanical. Новая Англия вытесняет старую. И развитие идет не работой подспудных жизненных сил, а механически привносится извне.
Connie, belonging to the leisured classes, had clung to the remnants of the old England. Конни, принадлежа к классу бездельников, цеплялась за эти клочки уходящей Англии, как за якорь спасения.
It had taken her years to realize that it was really blotted out by this terrifying new and gruesome England, and that the blotting out would go on till it was complete. Она не сразу поняла, что старая веселая Англия действительно исчезает и скоро от нее не останется и следа.
Fritchley was gone, Eastwood was gone, Shipley was going: Squire Winter's beloved Shipley. Connie called for a moment at Shipley. С Фричли покончено, с Иствудом тоже; дышит на ладан Шипли, так щемяще любимый сквайром Уинтером. Конни заглянула к нему по пути.
The park gates, at the back, opened just near the level crossing of the colliery railway; the Shipley colliery itself stood just beyond the trees. Дальние ворота были у самого переезда через железнодорожную колею, идущую к шахтам. Шахты высились как раз за парком.
The gates stood open, because through the park was a right-of-way that the colliers used. Ворота стояли открытые настежь: шахтерам позволено было ходить через парк.
They hung around the park. Вечерами и по воскресеньям они любили погулять среди вековых деревьев.
The car passed the ornamental ponds, in which the colliers threw their newspapers, and took the private drive to the house. Автомобиль миновал декоративные пруды (шахтеры бросали в них прочитанные газеты) и покатил по аллее к дому.
It stood above, aside, a very pleasant stucco building from the middle of the eighteenth century. Дом стоял чуть в стороне, на возвышении -красивый, с лепниной, осколок восемнадцатого века.
It had a beautiful alley of yew trees, that had approached an older house, and the hall stood serenely spread out, winking its Georgian panes as if cheerfully. Поодаль шла тисовая аллея, ведущая еще к его предшественнику, от которого не осталось и следа. Шипли-холл наслаждался покоем блаженного неведения.
Behind, there were really beautiful gardens. За домом тянулись прекрасные сады.
Connie liked the interior much better than Wragby. Конни нравился дом сквайра Уинтера гораздо больше, чем Рагби-холл.
It was much lighter, more alive, shapen and elegant. В нем было столько света, изящества, вкуса.
The rooms were panelled with creamy painted panelling, the ceilings were touched with gilt, and everything was kept in exquisite order, all the appointments were perfect, regardless of expense. Even the corridors managed to be ample and lovely, softly curved and full of life. Стены обшиты кремовыми панелями, потолки поблескивают позолотой, мебель радует глаз элегантностью: хозяева за ценой не стояли. Дом содержался в образцовом порядке; даже коридоры, закруглявшиеся на поворотах, были светлые, просторные, полные цветов.
But Leslie Winter was alone. Лесли Уинтер жил один.
He had adored his house. Он обожал свой дом.
But his park was bordered by three of his own collieries. Но-к парку примыкали три его собственные шахты.
He had been a generous man in his ideas. He had almost welcomed the colliers in his park. А Уинтер был натурой щедрой и справедливой, и он чуть ли не сам пригласил шахтеров ходить через парк.
Had the miners not made him rich! Разве не им он обязан своим благосостоянием?
So, when he saw the gangs of unshapely men lounging by his ornamental waters—not in the private part of the park, no, he drew the line there—he would say: 'the miners are perhaps not so ornamental as deer, but they are far more profitable.' А увидев, как чумазые орды ринулись к его драгоценным прудам (у него хватило здравого смысла оставить заповедной примыкавшую к дому часть парка), он сказал себе в утешение: "Шахтеры, конечно, не столь живописны, как олени, но не в пример выгоднее".
But that was in the golden—monetarily—latter half of Queen Victoria's reign. Это произошло еще в правление королевы Виктории во вторую, золотую ("золото" в смысле "капитал") его половину.
Miners were then 'good working men'. Шахтеры тогда еще были славными рабочими парнями.
Winter had made this speech, half apologetic, to his guest, the then Prince of Wales. Уинтер рассказал эту историю не то в шутку, не то в оправдание гостившему у него тогдашнему принцу Уэльскому.
And the Prince had replied, in his rather guttural English: На что принц ответил ему своим гортанным голосом:
'You are quite right. - Вы совершенно правы.
If there were coal under Sandringham, I would open a mine on the lawns, and think it first-rate landscape gardening. Найдись уголь у меня в Сандринкеме, я велел бы вырыть на газонах шахту и почитал бы ее самым лучшим парковым украшением.
Oh, I am quite willing to exchange roe-deer for colliers, at the price. Your men are good men too, I hear.' Я с удовольствием обменял бы своих косуль на шахтеров при нынешних ценах на уголь. К тому же я слыхал, ваши шахтеры - добрый народ.
But then, the Prince had perhaps an exaggerated idea of the beauty of money, and the blessings of industrialism. Наверное, все-таки у принца было в ту пору несколько преувеличенное понятие о значимости денег и прелестях индустриального общества.
However, the Prince had been a King, and the King had died, and now there was another King, whose chief function seemed to be to open soup-kitchens. Как бы то ни было, принц стал королем, король умер, вместо него стал править новый король, чьей главной заботой были, кажется, бесплатные столовые для бедняков.
And the good working men were somehow hemming Shipley in. И вот теперь этот "добрый народ" повел наступление на усадьбу Шипли.
New mining villages crowded on the park, and the squire felt somehow that the population was alien. Новые шахтерские поселки налезали на парк, и сквайр вдруг начал ощущать враждебность своих соседей.
He used to feel, in a good-natured but quite grand way, lord of his own domain and of his own colliers. Он всегда чувствовал себя хозяином своей вотчины и своих углекопов - высокородным и добросердечным, но хозяином.
Now, by a subtle pervasion of the new spirit, he had somehow been pushed out. Последнее время, однако, его шахты, его углекопы - вследствие какого-то неуловимого, новомодного поветрия - стали как бы выталкивать его с родовых земель.
It was he who did not belong any more. There was no mistaking it. Теперь он становился здесь чужаком, в этом сомневаться не приходилось.
The mines, the industry, had a will of its own, and this will was against the gentleman-owner. Шахты, производство стали проявлять своеволие, нацелив его острие на хозяина-джентльмена.
All the colliers took part in the will, and it was hard to live up against it. Было не очень приятно жить, то и дело натыкаясь на него.
It either shoved you out of the place, or out of life altogether. И посыл был всегда один - уйди из этих мест или совсем из жизни, но уйди.
Squire Winter, a soldier, had stood it out. Сквайр Уинтер держался стойко, как подобает солдату.
But he no longer cared to walk in the park after dinner. Перестал только гулять в парке после обеда.
He almost hid, indoors. Отсиживался, так сказать, в стенах дома.
Once he had walked, bare-headed, and in his patent-leather shoes and purple silk socks, with Connie down to the gate, talking to her in his well-bred rather haw-haw fashion. Как-то вышел проводить до ворот Конни - с непокрытой головой, в туфлях из дорогой кожи, в шелковых бордо носках; говорил с ней со старомодной учтивостью, чуть растягивая слова.
But when it came to passing the little gangs of colliers who stood and stared without either salute or anything else, Connie felt how the lean, well-bred old man winced, winced as an elegant antelope stag in a cage winces from the vulgar stare. Вдоль аллеи стояли кучки шахтеров, глядевших на сквайра пустым взглядом - ни приветствия, ни улыбки, и Конни почувствовала, как этот высокий, сухопарый джентльмен, дойдя до них, весь подобрался, точно запертый в вольере красавец-олень под взглядами досужей публики.
The colliers were not personally hostile: not at all. Личной к нему вражды у шахтеров не было.
But their spirit was cold, and shoving him out. Но от них веяло таким холодом, что хотелось бежать отсюда куда глаза глядят.
And, deep down, there was a profound grudge. They worked for him'. Подоплекой всего была зависть. Они работали на него.
And in their ugliness, they resented his elegant, well-groomed, well-bred existence. 'Who's he!' И сознавая свое безобразие, ненавидели его элегантное, холеное, хорошо воспитанное существование. "Да кто в сущности он такой!"
It was the difference they resented. Они ненавидели не его, а эту вопиющую разницу между ними.
And somewhere, in his secret English heart, being a good deal of a soldier, he believed they were right to resent the difference. И все же в глубине души этот старый солдат признавал - а ведь, пожалуй, они и правы.
He felt himself a little in the wrong, for having all the advantages. Есть что-то постыдное в его привилегиях.
Nevertheless he represented a system, and he would not be shoved out. Но он был частью системы, а стало быть, никто не смел посягнуть на его права.
Except by death. Разве что смерть.
Which came on him soon after Connie's call, suddenly. И она не заставила себя ждать. Уинтер умер внезапно, вскоре после этого визита Конни к нему.
And he remembered Clifford handsomely in his will. И в завещании щедро помянул Клиффорда.
The heirs at once gave out the order for the demolishing of Shipley. It cost too much to keep up. No one would live there. So it was broken up. Его наследники тотчас распорядились пустить Шипли на слом. Слишком обременительно содержать такой особняк. Не нашлось охотника жить в нем, и дом разобрали.
The avenue of yews was cut down. The park was denuded of its timber, and divided into lots. It was near enough to Uthwaite. In the strange, bald desert of this still-one-more no-man's-land, new little streets of semi-detacheds were run up, very desirable! The Shipley Hall Estate! Спилили вековые тисы. Вырубили парк, поделили его на участки и застроили. На странной, голой, ничейной земле выросли новые улицы новых кирпичных домов. Какая прелесть этот Шипли-холл! И до Атуэйта рукой подать.
Within a year of Connie's last call, it had happened. И все это произошло в течение одного года, после ее последнего посещения Шипли.
There stood Shipley Hall Estate, an array of red-brick semi-detached 'villas' in new streets. Так и вырос тут новый городок Шипли-холл, стройные ряды красно-кирпичных вилл, уличные перекрестки.
No one would have dreamed that the stucco hall had stood there twelve months before. Кто бы сказал, что еще год назад здесь, на этой земле, величаво дремал осененный тисами особняк.
But this is a later stage of King Edward's landscape gardening, the sort that has an ornamental coal-mine on the lawn. Логическое завершение архитектурной мечты принца Эдуарда: угольная шахта - лучшее украшение газона.
One England blots out another. Одна Англия вытесняет другую.
The England of the Squire Winters and the Wragby Halls was gone, dead. Нет больше Англии сквайра Уинтера, Рагби-холла, она умерла.
The blotting out was only not yet complete. Но процесс вытеснения еще не кончен.
What would come after? А что будет после?
Connie could not imagine. Конни не представляла себе.
She could only see the new brick streets spreading into the fields, the new erections rising at the collieries, the new girls in their silk stockings, the new collier lads lounging into the Pally or the Welfare. Она видела только, как все новые улочки выползают в поля, как рядом с шахтами растут заводские здания; видела молоденьких девушек в шелковых чулках, парней-шахтеров, все интересы которых вращались от танцзала до шахтерского благотворительного клуба.
The younger generation were utterly unconscious of the old England. Молодое поколение понятия не имеет о старой Англии.
There was a gap in the continuity of consciousness, almost American: but industrial really. Разрыв культурной традиции, почти по-американски. Действительно индустриальная революция.
What next? А что дальше?
Connie always felt there was no next. Конни чувствовала: дальше - ничего.
She wanted to hide her head in the sand: or, at least, in the bosom of a living man. Ей хотелось, как страусу, зарыться головой в песок или хотя бы прижаться к груди любимого.
The world was so complicated and weird and gruesome! Мир так сложен, непонятен, чудовищен.
The common people were so many, and really so terrible. Простой люд так многочислен и невыносим, думала Конни на обратном пути, глядя на возвращавшихся из забоя шахтеров: черные, скрюченные, скособоченные, они тяжело топали коваными сапогами.
So she bought as she was going home, and saw the colliers trailing from the pits, grey-black, distorted, one shoulder higher than the other, slurring their heavy ironshod boots. На пепельно-серых лицах вращаются яркие белки глаз; шеи согнуты, плечи согнуты низкой кровлей забоя.
Underground grey faces, whites of eyes rolling, necks cringing from the pit roof, shoulders Out of shape. Господи, и это мужчины!
Men! Men! Alas, in some ways patient and good men. Возможно, они добры, терпеливы, зато главное, увы, в них не существует.
In other ways, non-existent. В них убито мужество, вытравлено из поколения в поколение.
Something that men should have was bred and killed out of them. Yet they were men. И все же они мужчины.
They begot children. One might bear a child to them. Terrible, terrible thought! Женщины рожают от них. Страшно даже подумать об этом.
They were good and kindly. Наверное, они хорошие, добрые.
But they were only half, Only the grey half of a human being. Но ведь они только полулюди. Серо-черные половинки человеческого существа.
As yet, they were 'good'. But even that was the goodness of their halfness. Supposing the dead in them ever rose up! Пока они добрые. Но и доброта половинчата. А что, если та, мертвая половина проснется!
But no, it was too terrible to think of. Нет, об этом лучше не думать.
Connie was absolutely afraid of the industrial masses. Конни панически боялась индустриальных рабочих.
They seemed so weird to her. Они ей казались такими странными.
A life with utterly no beauty in it, no intuition, always 'in the pit'. Их жизнь, навечно прикованная к шахте, была начисто лишена красоты, интуиции, гармонии.
Children from such men! Рожать дитя от такого мужчины?
Oh God, oh God! О Господи!
Yet Mellors had come from such a father. Но ведь и Меллорс был зачат таким отцом.
Not quite. Forty years had made a difference, an appalling difference in manhood. The iron and the coal had eaten deep into the bodies and souls of the men. И все-таки Меллорс - другое дело. Сорок лет -немалый срок. За этот срок можно преобразиться, как бы глубоко ни въелся уголь в тело и душу твоих дедов и прадедов.
Incarnate ugliness, and yet alive! Воплощенное уродство и все-таки живые души!
What would become of them all? Что с ними станется в конце концов?
Perhaps with the passing of the coal they would disappear again, off the face of the earth. Иссякнет под землей уголь, и они сами собой исчезнут?
They had appeared out of nowhere in their thousands, when the coal had called for them. Эти тысячи гномов взялись ниоткуда, когда шахты призвали их.
Perhaps they were only weird fauna of the coal-seams. Может, они какое-то кошмарное порождение угля?
Creatures of another reality, they were elementals, serving the elements of coal, as the metal-workers were elementals, serving the element of iron. Существа иного мира, частицы горючей угольной пыли, так же как литейщики - частицы руды.
Men not men, but animas of coal and iron and clay. Люди и не люди, плоть от плоти угля, руды, кремнезема.
Fauna of the elements, carbon, iron, silicon: elementals. Фауна, рожденная углеродом, железом, кремнием.
They had perhaps some of the weird, inhuman beauty of minerals, the lustre of coal, the weight and blueness and resistance of iron, the transparency of glass. И возможно, они обладают их странной нечеловеческой красотой: антрацитовым блеском угля, синеватой твердостью стали, чистейшей прозрачностью стекла.
Elemental creatures, weird and distorted, of the mineral world! Порождения минералов, фантастические, искореженные. Дети подземных кладовых.
They belonged to the coal, the iron, the clay, as fish belong to the sea and worms to dead wood. The anima of mineral disintegration! Уголь, железо, кремнезем для них все равно, что вода для рыб, трухлявое дерево для личинок.
Connie was glad to be home, to bury her head in the sand. She was glad even to babble to Clifford. Конни вернулась домой, как под сень райских кущ, где можно зарыть голову в песок -поболтать с Клиффордом.
For her fear of the mining and iron Midlands affected her with a queer feeling that went all over her, like influenza. Угольный и сталелитейный Мидленд нагнал на нее такого страху, что ее била лихорадка.
'Of course I had to have tea in Miss Bentley's shop,' she said. - Я, конечно, заехала в лавку мисс Бентли, выпила чашку чая, - сказала она Клиффорду.
'Really! Winter would have given you tea.' 'Oh yes, but I daren't disappoint Miss Bentley.' - Что за фантазия! Разве ты не могла выпить чашку чая в Шипли у Уинтера? - А я и там выпила. Но мне не хотелось огорчать мисс Бентли.
Miss Bentley was a shallow old maid with a rather large nose and romantic disposition who served tea with a careful intensity worthy of a sacrament. Мисс Бентли, скучная старая дева с длинным носом и романтическим складом характера, угощала чаем, точно священнодействовала.
'Did she ask after me?' said Clifford. - Она обо мне справлялась? - спросил Клиффорд.
'Of course!—. - Разумеется!
May I ask your Ladyship how Sir Clifford is!—I believe she ranks you even higher than Nurse Cavell!' "Позвольте осведомиться у вашей милости, как себя чувствует сэр Клиффорд?" Веришь ли, она превозносит тебя до небес. Заткнула за пояс даже сестру Кейвел!
'And I suppose you said I was blooming.' - И ты, конечно, ей ответила: "Великолепно!"?
'Yes! - Ну да.
And she looked as rapt as if I had said the heavens had opened to you. Она пришла в такой восторг, как будто над ней небеса разверзлись.
I said if she ever came to Tevershall she was to come to see you.' Я пригласила ее к нам, сказала, если она будет в Тивершолле, пусть непременно навестит тебя.
'Me! Whatever for! See me!' - Меня? Зачем?
'Why yes, Clifford. You can't be so adored without making some slight return. - Ах, Клиффорд, я же говорю, она боготворит тебя. Ты ведь должен быть хоть немного признателен ей за это.
Saint George of Cappadocia was nothing to you, in her eyes.' В ее глазах Святой Георгий - ничто по сравнению с тобой.
And do you think she'll come?' - И что же, ты думаешь, она приедет?
Oh, she blushed! and looked quite beautiful for a moment, poor thing! - Ты бы видел, она так и вспыхнула. И даже на миг стала, бедняжка, хорошенькой.
Why don't men marry the women who would really adore them?' И почему это мужчины не женятся на женщинах, которые их обожают?
'The women start adoring too late. But did she say she'd come?' - В женщине просыпается дар обожания несколько поздновато. А она и правда может нагрянуть к нам?
'Oh!' Connie imitated the breathless Miss Bentley, 'your Ladyship, if ever I should dare to presume!' - "Ах, ваша милость, - передразнила Конни мисс Бентли, - я не могла и мечтать о таком счастье".
'Dare to presume! how absurd! - Не могла и мечтать! Что за чушь!
But I hope to God she won't turn up. Надеюсь, все-таки у нее хватит ума забыть о твоем приглашении.
And how was her tea?' А как у нее чай?
'Oh, Lipton's and very strong. - Липтон и очень крепкий!
But Clifford, do you realize you are the Roman de la rose of Miss Bentley and lots like her?' Но, Клиффорд, неужели ты не понимаешь, что для женщин, таких, как мисс Бентли, ты - Roman de la rose ["Роман о розе" (фр.) - средневековый роман (XIII в.) Гильома де Лерриса и Жана де Мена, отличающийся светским мировоззрением, пытливостью мысли, энциклопедичностью].
'I'm not flattered, even then.' - Меня и это не растрогало.
'They treasure up every one of your pictures in the illustrated papers, and probably pray for you every night. - Они дрожат над каждой твоей фотографией из журналов. И наверное, каждый вечер молятся за тебя.
It's rather wonderful.' Как хочешь, но это прекрасно!
She went upstairs to change. И Конни пошла наверх переодеться.
That evening he said to her: А вечером Клиффорд сказал ей:
'You do think, don't you, that there is something eternal in marriage?' - Ты ведь веришь, что браки заключаются на небесах?
She looked at him. Конни удивленно взглянула на него.
'But Clifford, you make eternity sound like a lid or a long, long chain that trailed after one, no matter how far one went.' - В этих словах я слышу бряцание длинной, длинной цепи, которая будет волочиться всюду, как бы далеко ни уехать.
He looked at her, annoyed. What I mean,' he said, 'is that if you go to Venice, you won't go in the hopes of some love affair that you can take au grand srnieux, will you?' 'A love affair in Venice au grand smieux? - Я вот что имею в виду, - не без раздражения проговорил он. - Вот ты собралась в Венецию. Ты ведь едешь туда не для того, чтобы завести любовь au grand serieux? [очень серьезную (фр.)]
No. I assure you! - Завести в Венеции любовь au grand serieux? Разумеется, нет, уверяю тебя.
No, I'd never take a love affair in Venice more than au tras petit srnieux.' She spoke with a queer kind of contempt. He knitted his brows, looking at her. В Венеции я могла бы завести разве что любовь au tres petit serieux [не очень серьезную (фр.)]. Конни произнесла эти слова с легким презрением.
Coming downstairs in the morning, she found the keeper's dog Flossie sitting in the corridor outside Clifford's room, and whimpering very faintly. Утром, спустившись вниз, она увидела в коридоре Флосси. Собака Меллорса сидела под дверью и тихонько поскуливала.
'Why, Flossie!' she said softly. 'What are you doing here?' - Флосси, - тихонько позвала Конни. - Что ты здесь делаешь?
And she quietly opened Clifford's door. - И с этими словами она спокойно отворила дверь.
Clifford was sitting up in bed, with the bed-table and typewriter pushed aside, and the keeper was standing at attention at the foot of the bed. Клиффорд сидел в постели, прикроватный столик с машинкой был сдвинут в сторону; в ногах кровати стоял навытяжку егерь.
Flossie ran in. Флосси в один миг проскочила в комнату.
With a faint gesture of head and eyes, Mellors ordered her to the door again, and she slunk out. Легким движением головы и глаз Меллорс послал ее вон, и Флосси тотчас повиновалась.
'Oh, good morning, Clifford!' - Доброе утро, Клиффорд, - сказала Конни.
Connie said. 'I didn't know you were busy.' - Я не знала, что ты занят.
Then she looked at the keeper, saying good morning to him. - Взглянув на егеря, она поздоровалась и с ним.
He murmured his reply, looking at her as if vaguely. Меллорс ответил вполголоса, почти не глядя на нее.
But she felt a whiff of passion touch her, from his mere presence. Но у Конни подкосились ноги, так подействовало на нее его присутствие.
'Did I interrupt you, Clifford? I'm sorry.' - Я помешала тебе, Клиффорд? Прости.
'No, it's nothing of any importance.' - Нисколько. Я ничем серьезным не занят.
She slipped out of the room again, and up to the blue boudoir on the first floor. Конни вышла из комнаты и поднялась в голубую гостиную.
She sat in the window, and saw him go down the drive, with his curious, silent motion, effaced. Села там у окна и долго смотрела, как он уходил по аллее - легко, изящно и как бы крадучись.
He had a natural sort of quiet distinction, an aloof pride, and also a certain look of frailty. Его отличало природное достоинство, гордость и какая-то необъяснимая хрупкость.
A hireling! Прислуга!
One of Clifford's hirelings! 'The fault, dear Brutus, is not in our stars, but in ourselves, that we are underlings.' Прислуга Клиффорда! Не звезды, милый Брут, а сами мы Виновны в том, что сделались рабами [В.Шекспир, "Юлий Цезарь"].
Was he an underling? Was he? А он правда прислуга? Правда?
What did he think of her? А что он все-таки думает о ней?
It was a sunny day, and Connie was working in the garden, and Mrs Bolton was helping her. День был солнечный, и Конни пошла поработать в сад. Миссис Болтон помогала ей.
For some reason, the two women had drawn together, in one of the unaccountable flows and ebbs of sympathy that exist between people. Эти две женщины, повинуясь неведомой силе, управляющей симпатиями и антипатиями, питали друг к другу душевную приязнь.
They were pegging down carnations, and putting in small plants for the summer. Подвязав к колышкам высокую гвоздику, они принялись за рассаду. Обе любили возиться с землей.
It was work they both liked. Конни с нежностью расправляла тоненькие корешки и, осторожно погрузив крошечное растение в мягкую почву, придавливала ее пальцами.
Connie especially felt a delight in putting the soft roots of young plants into a soft black puddle, and cradling them down. Этим весенним утром она почувствовала в своем чреве легкую приятную дрожь, как будто и ее нутра коснулся живительный солнечный луч.
On this spring morning she felt a quiver in her womb too, as if the sunshine had touched it and made it happy. - Вы давно потеряли мужа? - спросила она миссис Болтон, беря очередной цветок и опуская его в ямку.
'It is many years since you lost your husband?' she said to Mrs Bolton as she took up another little plant and laid it in its hole. 'Twenty-three!' said Mrs Bolton, as she carefully separated the young columbines into single plants. 'Twenty-three years since they brought him home.' - Двадцать три года назад, - ответила миссис Болтон, осторожно разделяя рассаду на отдельные ростки. - Его принесли домой... Да, уже двадцать три года назад.
Connie's heart gave a lurch, at the terrible finality of it. Brought him home!' К горлу Конни подкатил комок. Как все просто и страшно: "Двадцать три года назад"!
'Why did he get killed, do you think?' she asked. 'He was happy with you?' - Почему он погиб? - спросила она. - Он был с вами счастлив?
It was a woman's question to a woman. Естественный вопрос одной женщины к другой.
Mrs Bolton put aside a strand of hair from her face, with the back of her hand. Миссис Болтон тыльной стороной ладони откинула со лба волосы.
'I don't know, my Lady! - Не знаю, ваша милость.
He sort of wouldn't give in to things: he wouldn't really go with the rest. Он не любил подчиняться; я даже скажу, он мало с кем и дружбу водил.
And then he hated ducking his head for anything on earth. A sort of obstinacy, that gets itself killed. С норовом был. Не любил кланяться. Это его и сгубило.
You see he didn't really care. Не очень он и берегся.
I lay it down to the pit. Шахта во всем виновата.
He ought never to have been down pit. Ему никак нельзя было там работать.
But his dad made him go down, as a lad; and then, when you're over twenty, it's not very easy to come out.' Отец отвел его в шахту - он еще был мальчишкой. А уж как перевалит за двадцать, уйти трудновато. Куда уйдешь-то?
'Did he say he hated it?' - А он говорил, что ненавидит шахту?
Oh no! - Нет, никогда не говорил.
Never! He never said he hated anything. Чтобы он сказал "ненавижу"? Нет, не припомню.
He just made a funny face. Только, бывало, сморщится.
He was one of those who wouldn't take care: like some of the first lads as went off so blithe to the war and got killed right away. Он ничего не боялся, как-то не думал о плохом. Знаете, как весело шли на войну первые новобранцы? И сразу все полегли там. Вот и он был такой же.
He wasn't really wezzle-brained. А вообще-то он парень был с головой.
But he wouldn't care. Только не берегся.
I used to say to him: Я ему сколько говорила:
"You care for nought nor nobody!" "Никого не жалеешь, ни себя, ни других".
But he did! А он жалел.
The way he sat when my first baby was born, motionless, and the sort of fatal eyes he looked at me with, when it was over! Помню, как он сидел рядом со мной - я тогда первенького рожала. Молчит и такими глазами смотрит, точно это не он, а сама судьба на меня глаза вытаращила.
I had a bad time, but I had to comfort him. Тяжело мне пришлось, и я же еще его и успокаивала.
"It's all right, lad, it's all right!" I said to him. "Ничего, - говорю, - все обойдется".
And he gave me a look, and that funny sort of smile. He never said anything. А он как зыркнет на меня и улыбнется, так-то странно... И все молчал.
But I don't believe he had any right pleasure with me at nights after; he'd never really let himself go. I used to say to him: Oh, let thysen go, lad!—I'd talk broad to him sometimes. And he said nothing. But he wouldn't let himself go, or he couldn't. Только потом, думаю, ему уже никогда не было со мной хорошо... ночью, в постели. Я ему, бывало, говорю: "Да что это с тобой!" Даже сержусь, а он молчит... Не хотел, что ли, или не мог.
He didn't want me to have any more children. Боялся, вдруг буду опять рожать.
I always blamed his mother, for letting him in th' room. Я на его мать сердилась - зачем пустила его ко мне.
He'd no right t'ave been there. Нельзя было пускать.
Men makes so much more of things than they should, once they start brooding.' Мужчине что вошло в ум, то и засело. Хоть караул кричи.
'Did he mind so much?' said Connie in wonder. - Это так на него повлияло? - изумилась Конни.
'Yes, he sort of couldn't take it for natural, all that pain. - Да. Не мог он взять в толк, что все это от природы - боль и все такое.
And it spoilt his pleasure in his bit of married love. Это-то и отравляло ему удовольствие.
I said to him: If I don't care, why should you? Я ему говорю, раз я не боюсь, так тебе-то чего бояться.
It's my look-out!—But all he'd ever say was: It's not right!' А он мне - неладно все это.
'Perhaps he was too sensitive,' said Connie. - Он, наверное, был очень чувствительный, -заметила Конни.
'That's it! - Вот-вот, чувствительный.
When you come to know men, that's how they are: too sensitive in the wrong place. С мужчинами всегда так, больно чувствительны, где не надо.
And I believe, unbeknown to himself he hated the pit, just hated it. И я думаю, хотя он сам и не сознавал, он эту шахту ненавидел, ненавидел, и все.
He looked so quiet when he was dead, as if he'd got free. Когда он лежал в гробу, у него было такое лицо... Как будто он наконец-то освободился.
He was such a nice-looking lad. Парень он был видный, красивый.
It just broke my heart to see him, so still and pure looking, as if he'd wanted to die. У меня сердце так и разрывалось. Лежит такой спокойный, такой светлый, как будто рад, что умер.
Oh, it broke my heart, that did. Он разбил мне сердце.
But it was the pit.' А виновата во всем шахта.
She wept a few bitter tears, and Connie wept more. Несколько все еще горьких слезинок скатились по ее щекам. А Конни просто облилась слезами.
It was a warm spring day, with a perfume of earth and of yellow flowers, many things rising to bud, and the garden still with the very sap of sunshine. День был такой теплый, пахло свежей землей, желтой сурепкой; весь сад набух бутонами, впитывая потоки солнечного света.
'It must have been terrible for you!' said Connie. - Как же вы это пережили? - сказала Конни.
'Oh, my Lady! I never realized at first. - Сама не знаю. Сначала я даже не очень и поняла, какая беда стряслась.
I could only say: Oh my lad, what did you want to leave me for!—That was all my cry. But somehow I felt he'd come back.' И только все повторяла: "Мальчик мой, как ты мог уйти от меня". И не плакала. У меня было такое чувство, что это понарошке, что он вот-вот вернется.
'But he didn't want to leave you,' said Connie. - А у него когда-нибудь было в мыслях уйти от вас?
'Oh no, my Lady! - Конечно нет, ваша милость.
That was only my silly cry. Это я так, по глупости говорила.
And I kept expecting him back. И все ждала, ждала его.
Especially at nights. Особенно по ночам.
I kept waking up thinking: Why he's not in bed with me!—It was as if my feelings wouldn't believe he'd gone. Проснусь и тоскую, ну почему, почему его нету рядом, в постели. Это не я сама, это мои чувства не верили, что его никогда уже не будет со мной.
I just felt he'd have to come back and lie against me, so I could feel him with me. Мое тело ждало его: вот придет он и ляжет под бочок. И мы опять будем вместе.
That was all I wanted, to feel him there with me, warm. Умирала, так хотела почувствовать его тепло.
And it took me a thousand shocks before I knew he wouldn't come back, it took me years.' А он все не шел. Я ждала его сто, тысячу ночей, много лет. Пока вдруг не поняла, никогда его со мной не будет, никогда.
The touch of him,' said Connie. - Вам не хватало его близости? - спросила Конни.
'That's it, my Lady, the touch of him! - Да, ваша милость, вот именно. Его близости.
I've never got over it to this day, and never shall. И сколько я жива, я никогда не смирюсь с этим.
And if there's a heaven above, he'll be there, and will lie up against me so I can sleep.' И если есть Бог, мы встретимся с ним на небе. И тогда опять ляжем вместе в обнимку.
Connie glanced at the handsome, brooding faЧитать дальше
Тёмная тема
Сбросить

Интервал:

Закладка:

Сделать


Дэвид Лоуренс читать все книги автора по порядку

Дэвид Лоуренс - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки LibKing.




Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты отзывы


Отзывы читателей о книге Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты, автор: Дэвид Лоуренс. Читайте комментарии и мнения людей о произведении.


Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв или расскажите друзьям

Напишите свой комментарий
Большинство книг на сайте опубликовано легально на правах партнёрской программы ЛитРес. Если Ваша книга была опубликована с нарушениями авторских прав, пожалуйста, направьте Вашу жалобу на PGEgaHJlZj0ibWFpbHRvOmFidXNlQGxpYmtpbmcucnUiIHJlbD0ibm9mb2xsb3ciPmFidXNlQGxpYmtpbmcucnU8L2E+ или заполните форму обратной связи.
x