Наталья Суханова - Искус

Теперь Ксения не понимала. А Файзет трудно было объяснить по-русски: слишком, мол, для стариков низкое и стыдное существо молодая женщина или девушка.

Но вечером в том доме, где остановились они у родственников Файзет, собрали внизу, в прохладном полуподвале большое застолье. И все они сидели за столом вместе — мужчины и женщины. С первым тостом поднялся молодой мужчина. Хатит его звали. Пусть Ксения не знала ни одного слова — было понятно, что это высокая культура. Выше, чем у Аскера, хотя Аскер был хорошо образован. Хатит говорил так долго и слушали его так молчаливо, что Ксения успела рассмотреть всех присутствующих. Похоже, Хатит обращался к самой старшей женщине. Он смотрел на нее, и она наклоняла с достойной благодарностью голову. Когда речь Хатита была кончена и начались менее торжественные речи за столом, Ксения смогла наконец спросить у Файзет, кто такой Хатит, и почему ему первое слово, и о чем он говорил. Хатит оказался ученым, его очень уважали как высокого гостя, а тост он говорил о матери вообще и о той женщине, которая была здесь старшей.

— У нас уважают родителей и матерей, — сказала в объяснение Файзет, не видя в этом никакого противоречия с тем, что старикам даже посмотреть на них с Файзет и то срамно.

За этим столом и женщины пили вино. Ксения захмелела немного и выстраивала мысленно схему здешнего отношения к женщинам. Девушка и молодая женщина несут в себе срам, потому что будят вожделение. Особенно неприлично видеть их старикам, ибо мысли умудренных должны быть заняты высоким — вроде Бога, родины, политики, обычаев и справедливости. Женщина в начале своей жизни очень низкое существо, пригодное только для работы и плотской любви. Но постепенно, рождая и растя детей, она поднимается выше, так высоко иногда, что с нею не только начинает разговаривать муж, но даже в застолье ей может быть посвящен первый тост. Почти все религии в той или иной степени унижают женщину, возможно, для того, чтобы иметь добавочный рабский труд, а может, это месть за долгие века матриархата, очень жестокого, как утверждают специалисты.

Хатит и еще произносил тосты. Он очень изящно говорил и прекрасно держался. Ксении хотелось бы, чтобы он обратил на нее внимание. Но или для него она была еще в том возрасте, который ничего, кроме низкого вожделения, не будит, либо эта русская вообще не понравилась ему. А вернее, он уже был в кого-то влюблен, и той, дорого́й, не было рядом.

…А шапку-то одели Файзет. Было это на третий день утром на большой зеленой лужайке перед здешней школой. Сначала состязались всадники. Под ноги коням стреляли, пугали их, а джигит должен был совладать с конем. Победившему повесили на шею венок из фундука. Потом на той же поляне выстроились девушки, во главе их встал старик. Он надел шапку на Файзет, и все они прошли, танцуя, три раза вокруг поляны. Ксения была в это время в зрителях. К ее удивлению, здесь оказались и русские женщины, уже старожилки. Они громко обсуждали выбор старика и считали, что Файзет одели шапку неправильно. Какой-то другой девушке, считали они, должны были одеть шапку, но отец Файзет — имам, почетное лицо, не то по религии, не то по родословной, и потому, мол, и одели шапку Файзет. Ксения и сама сомневалась — не такая уж красивая была Файзет. Впрочем, Ксении объяснили потом, что не в одной красоте тут дело: шапку одевают лучшей девушке на свадьбе — самой красивой, самой скромной, самой достойной и умной.

После, уже дома, Файзет сказала:

— Мне никогда не одели бы шапку, если бы знали, что я встречалась с русским мальчиком. А я все равно выйду замуж за русского. Я не хочу жить, как живут наши женщины. Конечно, отца все уважают и для него это будет большой позор, но этот позор ни на кого уже не ляжет, потому что я младшая.

Дни были здесь обширные, а кончились две ее недели удивительно быстро. Уехать с маленькой станции оказалось невозможно, и они с Файзет отправились попутной машиной в Лоо, где работали какие-то родичи хозяев.

Был тихий, в тучах, но без дождя день. Они влезли с Файзет по железной боковой лесенке на крышу вагона и там и сидели, свесив ноги и держась за руки. Перед въездом в тоннель они ложились на крышу. Файзет говорила, что можно было бы и не ложиться — тоннели высокие. Но и лежа Ксении было страшновато. Файзет чувствовала себя на крыше вагона естественно. В ней вообще поражало, что она использовала окружающее так, как ей было удобно, а не так, как было определено и установлено. Она не была запрограммирована спать только на кровати, есть только за столом, стирать только в корыте, ездить только в вагонах, больная — лежать в кровати, а мудрость черпать из книг и от людей. Только то, что касалось ее женского естества, было ей строго определено обычаями. Но и от них она надумала освободиться.

На большой станции Ксению пустили в тамбур. Файзет махала ей с перрона. В кулаке у нее был зажат адрес Ксении.

Но ни она, ни Ксения так и не написали друг другу. И больше никогда не встретились. А чувство родства осталось.

В Москве с Маргаритой разговор почему-то зашел о Боге. Началось совсем с другого разговора. О том, как просто простые люди относятся к смерти. Пришел больной их профессор в институт, грустно пошутил с уборщицей, что, видно, уже не жилец.

— Да уж не жилец, верно, — согласилась и она грустно. — Но вы не переживайте, — мы вас всем институтом пойдем хоронить.

Профессор рассказывал, что соседка, увидев его после больницы, еще лучше сказала:

— А мы думали, вас уже Бог прибрал.

«Бог прибрал» — с этого и пошло. Что-то в Маргарите наводило на мысль о вере. Может быть, вопрошающая память о муже и сыне. Ксения не удержалась от вопроса:

— Маргарита Андреевна, Бог — есть?

— Вероятнее всего, Бога нет, но то, что люди называют Богом — есть.

Особенность Маргариты была не только в том, что ей можно было задать любой вопрос — ее можно было еще и переспросить, но почему-то этого не стоило делать. Ответы Маргариты были неторопливы и четки, но при этом не закрывали, а множили вопросы. И было чувство, что это совсем не от уклончивости — сам мир как бы чужд оказывался вопросам и ответам.

Маргарита сводила Ксению к тому самому Косте, у которого некогда они и встретились. Костя не только вспомнил Ксению, но и спросил, как обстоят ее стихотворные дела. Ксения сообщила, что работает на селе адвокатом. На том разговор и закончился.

Людвиг с ними не пришел, хотя и собирался. Он был влюблен и намеревался жениться.

— Она? Совершенно несовременная женщина, — говорил Людвиг со счастливой улыбкой.

Ксения с трудом подавляла в себе ревность — не к влюбленности Людвига, а к тому, что теперь он отдалится. Несовременная — что бы это значило? Как Ирэн, вероятно. Современная — как Флер. Она, Ксения, гораздо больше Флер — не Ирэн. А Ирэн, кстати, намного эгоистичнее обвиняемой Флер. Но — каждому свое: Людвигу — несовременная, а значит, необыкновенная женщина, Ксении — вполне современный и всё-таки вневременной, поверьте уж на слово, Виктор. Он был сейчас у бабушки, дождаться его в Москве она никак не могла. Ах, да будь что будет!