Наталья Суханова - Искус

Ну, что ж, спасибо. Застегнуть расстегнувшуюся пуговицу на платье труднее, чем улыбнуться. Но, в общем-то, все не так трудно, как можно было ожидать. Оставалось только забрать чемодан в камере хранения и отбыть в свои Озерища. Трудно сидеть на месте, сердце отравлено и надорвано. Но это как бы само по себе, вне Виктора. Он словно исчез из мира, не оставив по себе следа. Не оставив, правда, и будущего. Остается простейшее — передвигаться, дышать. Даже если ведут на расстрел, ведь это остается — идти, дышать, потеть или мерзнуть, в зависимости от времени года. Или последнее меняется? Мороз — а тебе жарко? Жара — а тебя знобит?

Озерища грелись в последних теплых лучах. Была уже пора бабьего лета. Озеро было прекрасно и прекрасны косогоры. Всё это видела Ксения и ничего не чувствовала.

На этажерке у хозяйки она нашла книгу Дарвина: не о животных — о себе. Дарвин писал, что с возрастом утратил способность воспринимать прекрасное, и это величайшая потеря, которую он ощущает. Так вот и она — все видела и ничего не воспринимала. Только сейчас она поняла, сколь многому научилась за первый адвокатский год. Она была неспособна сосредоточиться, «усилиться», но делала все, что от нее требовалось по работе, не хуже, а вроде бы даже лучше, чем прежде. И с судьей, и с девчонками держалась она так, словно ничего дурного у нее не случилось — шутила, рассказывала о море, об адыгейцах, об Аскере. И только оставшись наедине с Ольгой, просила папиросу, жадно затягивалась.

— Ксень, не надо — втянешься. Мало ли что бывает! С Витькой, что ли?

— Молчи уж. Сама-то отправила письмо Волоту?

— Не отправила.

— А счастьем клялась.

— А чем же еще? Всё равно, счастья уже не будет.

— А мне — «не кури».

Все в Ксении заполнено запахом табачного дыма, и голова уже кружится — не хмельным приятным головокружением, а резким. Но сейчас, наконец, остынут эти горящие яростными слезами глаза.

— Ксень, ну что ты?

Уверенности, что Ольга тут же не пересказывает услышанное судье, знакомым — увы, нет, но всё равно, единственное, что она еще чувствует — это тепло сострадания.

Курить надо было бросать — Татьяна Игнатьевна уже принюхивалась подозрительно. Да и противно было подсоединить к своей неудачливости, невезучести еще и желтокожую исхудалость курилки с мужеподобным от никотина голосом. Всего и курила-то несколько дней, а втянулась. Закрывала глаза, чтобы уснуть, и не Виктор ей представлялся, а папироса, которую она мнет в пальцах, и сухость вожделения во рту, и первый вдох дыма. И просыпалась она со смутным воспоминанием, что курила во сне. Почему-то, думая о том, какой она может стать, если будет курить, она не мать представляла (хотя и мать была желтовата, и голос у нее был низковат), а одну из соседок Марии Стефановны — умную, несчастную, непривлекательную старую деву.

Погостить к Татьяне Игнатьевне приехал старший ее сын Михаил Васильевич, ученый, полярный исследователь. Сидели за столом, Ксения расспрашивала о Заполярье и попутно вспоминала, что у этого симпатичного, совсем не старого еще исследователя какие-то нелады с женой, похоже, что он и вообще с ней не живет.

— Вынослива ли полярная лайка? — с удовольствием переспрашивал Михаил Васильевич. — Очень. Но нет животного, выносливее человека. Многократно проверено. То, что может вынести человек, ни одно из известных мне животных вынести не в состоянии.

— А толща океана?

— Не об этом речь — о долгих лишениях. Эскимосская собака сдыхает при прочих равных условиях раньше человека.

— Человеческая эмоция — разве она не ослабляет?

— Напротив. Знание, воля, эмоция!

Разговор был интересен, ложился к каким-то ее мыслям, но сами-то мысли потеряли эмоцию. Тоска — не эмоция, а отсутствие ее. Была она неживой, но изображала живость и, должно быть, неплохо, если Михаил Васильевич почти не отрывал от нее взгляд. Закончили обед, Михаил Васильевич позвал ее прогуляться. День выдался чудесный, и косогоры были усеяны гуляющим людом. То и дело кто-нибудь здоровался с нею или с Михаилом Васильевичем. Ксения представляла, как это завидно выглядит — немолодой, но стройный, сухощавый полярный исследователь (уж где-где, а в Озерищах, как и в Джемушах, пристрастно знали, чьи дети в какие города и чины вышли) — и молоденькая адвокатша. Этакая столичная, интеллигентная парочка. На них смотрели, даже останавливались, чтобы проводить взглядом — и Ксения громким обращением на «вы» старалась продемонстрировать, что это не роман, но поощряла его заботливость — смотрите, дескать, — ухаживает! А он был уж чересчур заботлив: и под руку то и дело поддерживал, и пальто предлагал, и не голодна ли она беспокоился, и все время обращал ее внимание на что-нибудь достойное восхищения или улыбки. День был в самом деле хорош, только не доставлял он ей ни малейшей радости. Ничего не вызывал в ней. Не нужно ей было Виктора, не нужно счастья — но чтобы мир был живой, чтобы хоть страдание живое было. Тошнило ее от жизни.

На пригорке над озером, где наконец-то было свободно от людей, Михаил Васильевич вдруг сказал:

— Милая Ксения Павловна! Хорошая Ксения Павловна! Ну что с вами? Чем вас развеселить?

И опять:

— Милая-милая Ксения Павловна!

Надо же, прямо по Чехову! И сама-то она такая грустная, потерявшая или не нашедшая нечто, как та младшая из трех сестер. А он прямо-таки Тузенбах. Очаровательная картинка. Честное слово, это ей доставило удовольствие. Как удачно сшитое платье. Неужели только чуть тепленькие удовольствия и остались ей в жизни?

Татьяна Игнатьевна, естественно, заметила, что Ксения нравится сыну. Это должно было ее удивить. При всей симпатии к постоялице, была Татьяна Игнатьевна к ней очень критична.

— Вы всегда садитесь так, чтобы видеть себя в зеркале, — замечала она Ксении за очередным чаепитием. — Вы, видимо, очень нравитесь себе? Неужели уж такой красавицей полагаете себя?

Ксения вечно напевала себе под нос.

— У вас не очень хороший слух, — полувопросительно, полуутвердительно говорила Татьяна Игнатьевна.

Ну, и многое другое в этом же роде. А тут вдруг она нравится сыну — старшему, умному, перед которым Татьяна Игнатьевна даже как-то тушевалась.

К вечеру подъехал второй сын, тот самый, что жил ближе всех и был инженером. Опять застолье да еще и гитара. И песни, песни весь вечер. Двое сыновей сидели по обе стороны Татьяны Игнатьевны, и старший, у которого и жены-то не было, представлялся удачливым и счастливым, а средний — с хорошей дружной семьей — казался Ксении несчастным, как ее отец — такой же у него был загнанный вид. Братья уехали вместе ночным поездом, оставив их с Татьяной Игнатьевной у неубранного, стола. Ксения сносила посуду в таз, выбрасывала объедки в кастрюлю для Нюриного поросенка.