Наталья Суханова - Искус

Говорить о мужестве и Николае Островском пришлось, однако, гораздо раньше, чем Ксения разработала эту тему. Буквально через два дня после их разговора Ксению вдруг срочно вызвала Малахова. В большом селе Ямы, поссорившись с братом, повесилась в сарае одиннадцатилетняя девочка, пионерка, — со зла, впопыхах, даже дверь за собой не прикрыла, но все равно — говорила Малахова — дело скверное: за такие вещи учителя с работы летят, секретарям райкомов комсомола выговоры навешивают. Надо срочно выезжать и проводить работу — объехать школы, поговорить с ребятами.

— О чем говорить-то? О вреде самоубийства?

— Наверное. Об ответственности. О коммунизме. Сегодня же выезжайте.

Категоричность своих слов Алевтина Андреевна сглаживала улыбкой.

С Ксенией всегда сглаживала. С другими же, видела как-то Ксения, говорила Малахова даже и мягче вроде бы, а вид был строже, суровее, непреклоннее. Этому тоже следовало учиться. Но пока на носу было другое — убедительные разговоры в школах, и прежде всего, в Ямской десятилетке.

— Кошмар, просто кошмар! — бормотала Ксения, пока шла к переезду узнать, когда будет попутная машина в Ямы. — Погибла девчонка, и что, как я буду говорить? — «Дети, не надо вешаться, это нехорошо»?

Машина из Ям должна была отправиться обратно часа через три. Дома Ксения быстро собрала походный саквояжик — попросту говоря, обыкновенную хозяйственную сумку. Портфелей здесь не любили, как не уважали и накрашенные губы или маникюр. Завивка — единственное, чем разрешалось приличной женщине или девице подправить свою внешность. Ну, еще брови выщипать или покрасить. Таков был стиль. Раньше Ксения слегка грешила против него. Но это в адвокатессах.

Теперь — всё, теперь — баста. Собиралась, а сама уже лихорадочно прикидывала, о чем же говорить все-таки. Ну, прежде всего, конечно, Маяковский — «На смерть Есенина»: «Это время трудновато для пера, Но скажите вы, калеки и калекши, Где, когда, какой великий выбирал Путь, чтобы протоптанней и легше». Но мы-то, скажут, не великие. Как говорит внучка хозяев, вздыхая с тоскою нездешнею: «Неужели и мы когда-нибудь доживем, что у нас будут электрические утюги?». Да. «Это время трудновато…». Но ведь не из-за трудностей покончила с собой девочка — по глупости, от плохого характера. О чем еще нужно сказать? Что «помереть нетрудно» — простейшее, глупое дело, вся природа к тому ведет, так что — это проще простого… Всё как-то вязло в мыслях. «Надо вырвать радость у грядущих дней». Будущее не торопится, так, наверное? Но-о вот она, Ксения, к примеру, хотела бы положить жизнь на то, чтобы поторопить грядущее? Конфисковать немного радости у богатенького грядущего?

Пришла из школы десятилетняя Алка. Сели обедать. В Озерищенской школе, оказывается, уже знали о случае в Ямах. Тетка Клавдя расспрашивала. Алка вяло (она и всегда-то плохо ела) ковыряла в своей тарелке. Забавная мордашка: и красных губ, и голубого белка глаз на ее лице слишком много, а волосы пряменькие, реденькие.

— Ешь! — подтолкнула к внучке ближе тарелку тетка Клавдя.

— Вот получу двойку по контрольной — тоже повешусь, — тоскливо сказала Алка.

Тетка Клавдя даже чугунком пристукнула о стол:

— Да ты что говоришь — грех какой!

И объяснила Ксении:

— Самоубивца даже не хоронят в освященной ограде.

Ну да, это Ксения знала: «И велел где-нибудь закопать».

— А убийцу тогда и вовсе?

— Убивец, если спокается, может грех отмолить. Самоубивец уже не спокается.

— А если человек безнадежно болен?

— Все в воле божьей.

Из-за стола Ксения встала, вспоминая Гамлета: «О, если бы предвечный не занес в грехи самоубийства». «Предвечный» — странное слово: то есть тот, кто был раньше вечности? Что же было раньше вечности? И почему все же самоубийство — больший грех, чем убийство? Возвращенный билетик Господу Богу? Бог, оскорбленный неприятием его Мира? Но если Бог — только имя, название нравственному закону? Родовая сущность? Тебе, родив тебя, доверился весь род твой — и прошлые поколения, и будущие, судьба всего рода единственно в твоих руках, ты предаешь и прошлые поколения, и будущие. Но если человек уже прожил, уже родил детей, уже сделал все, что мог, и болен, и надежды нет? Однако и тогда — грех. Почему? Потому ли, что миром правит не мертвый закон, а божество, дающее сверх непререкаемых законов? Еще и случай, который отпочковывается от непререкаемых законов и дает ветвь новых законов? То есть, пусть 999999 раз положение безнадежно, но в миллионный… Именно в расчете на этот, ни с чем уже не складываемый раз. Не на закон больших чисел в расчете, а на выход за его пределы… И ты не знаешь, может именно ты… Знание тут лишь помеха. Девятьсот девяносто девять миллионов, девятьсот девяносто девять тысяч, девятьсот девяносто девять раз дали тебе знание, что ты бессилен. Но в миллиардный раз… Для этого знания мало, для этого нужны завет и вера, которые тоже знание, но вне пределов твоего опыта — знание, охватывающее не только миллионы, но и миллиардный случай. Не на закон больших чисел в расчете — в вере в миллиардный раз, в вере в случай, который называется чудом.

Сколько раз втащил Сизиф камень в гору? Сколько раз в день он его втаскивает? Сколько тысячелетий? Пусть десять миллионов раз втащил глыбу в гору Сизиф. Но впереди у него еще бессмертие. Великая милость — долгая жизнь. Истекай кровью и бди — придет момент, когда Боги, блюстители закона и недвижной вечности, на секунду задремлют — и камень не скатится вниз, а, как из пращи, взлетит в небо. Из круга высечется восходящая огненная ветвь.

Благодари богов, Сизиф, что тебе не ограничено число каторжных кругов. Не бери греха на душу, не проси смерти! У Гамлета только один круг. Он не ропщет и все же медлит. Он предан отцу, и потому-то невольно злой смех срывается с его губ: «Ага, уже подкопался». Он отрекся от Офелии и жизни, и все же медлит. Он предан отцу. Он предан отцом — на круг. С самого начала трагедии ясно для Гамлета и для всех, чем она кончится, и если сверх краткого пересказа свершившихся, свершающихся событий в ней есть что-нибудь, так это попытка помедлить и понять. Даже у Гамлета, обреченного на один-единственный круг, есть — не надежда даже, но, может, то, что шире — жажда помедлить. Не смерть, а предопределенность томит Гамлета, делает его злым не только с дядей и придворными, но и с Офелией, с самой тенью отца своего. Люди всегда предпочитали определенности расстрела штрафной батальон с ничтожным шансом…

Пока она бежала к переезду, осталось только поспешание и опаска опоздать. Но ямовский грузовичок был на месте, даже и шофер еще не пришел. Правда, кузов уже сплошь был завален мебелью, ведрами, вещами. Где можно и где уже почти невозможно, втискивались люди. Был пуст только диван, возвышавшийся над кабиной. Конечно, подумала Ксения, на нем негде будет укрыться от встречного ветра, но это все же место, еще и мягкое. Наступая на ноги и даже на колени угнездившихся кто как людей, пробралась она на это мягкое место, приладила сумку, огляделась, отдышалась и обрадовалась свежести дня под низкими темными тучами, деловым посвистам товарняка, маневрирующего у переезда. Терпеливо ожидающие шофера люди, развязав узелки с едой, закусывали, вели неторопливые разговоры. С одной стороны рассказывала женщина о сыне: