Наталья Суханова - Искус

Пришел дядя Митрий в сумерках к жене, лег рядом, в первый раз признался, в первый раз попросил прощения:

— Прости меня, матка, дурака окаянного! Матка ты моя, матка! Неладно я делаю. Совсем сдурел я. Окрутила меня Дуська. Трудно мне, матка!

— Батька ты батька! — заплакала облегченно Клавдя. — Что же ты делаешь? На старости лет такой срам! Чего тебе не хватает? Всё у нас есть: и дом, и одежа. Такой-то домище отстроили да обставили, спасибо детям, помогли средствами. Дом как полная чаша: и молоко и яички, огород убран, капуста-грибы насолены, ягода намочена. Не хуже я других! Из рук у меня дело не валится. Чего тебе не хватает, батька? Ведь перед детям стыдно! Таких-то детей подняли. Батька ты, батька, только нам теперь и жить, детей подняли, все у нас есть. Что тебе далась эта б….?

— Окрутила она меня, матка, совсем окрутила: и не хочу к ей идтить, а ноги сами несут! Сделала она мне! Будь ты ко мне поласковее, матка! Мне бы от нее отстать немного. Прости меня, матка! Люблю ведь я тебя, Архиповна, люблю, матка!

Полторы недели дядя Митрий не был у Дуськи, а потом встретил ее на базаре — «как загорелось все внутри, в глазах черно стало», — жаловался он племяннице. И — кончился мир в доме, опять понесло дядю Митрия.

Но все это возникало, когда прибегала на перерыв или после работы Ксения домой. На работе она и думать забывала о доме тетки Клавди, в котором бушевали страсти.

У нее свои страсти-мордасти были — на работе: она все силилась и не могла сдвинуться с места, вязла в суматохе ежедневно вызревавших дел, не справляясь с ними и понимая, что и не может с ними справиться, что этого и никто бы не смог.

Поступил сигнал, что в деревне Ежиха комсомольцы отказались платить членские взносы.

— Ежиха? — крутил головой Смородинов и пришлепывал улыбку нижней губой. — Это бывший второй секретарь ездила туда вовлекать.

Ежиха была неподдающейся, от вовлекавшей их секретарши сбегали девки на речку. С помощью председателя кое-как вовлекли их. И вот теперь они нахально заявляли:

— Кому нужно, чтобы мы были в комсомоле, те пущай и платят.

А бывшая секретарша спокойненько поживала уже где-то в Германии с мужем-лейтенантом — вот тебе пример, Ксения Павловна, что женщина всегда может сбежать в брак. Но — стыдно. Чем-то эти сидевшие в реке девчонки-колхозницы напоминали крещение на Руси, только наоборот. Поговорила Ксения по телефону с обкомом: не исключить ли этих восьмерых насильно вовлеченных девок из комсомола? Им терять нечего — справку из колхоза на проживание в городе все равно не видать, так что они и дальше взносов платить не будут, ни к чему им. В обкоме, конечно, в крик: «Вы что, с ума сошли?!»

Смородинов предложил:

— Давайте я съезжу, Павловна, поговорю с девочками, у меня большой опыт разговоров с женским полом — мой «генерал» мне каждый день кишки выматывает.

Генералом он звал жену, с которой, кстати, жил в большой любви. Съездил — привез взносы. Но не каждый же раз его в Ежиху посылать. Только с чепе в Ежихе разделались, сигнал из Мятлевки: развалился кружок политпросвещения. Это уж ее епархия.

Приехав в Шалевку, она поняла, что кружок и должен был развалиться — такую скукотищу развела здесь молоденькая учительница, для которой это была противная нагрузка, и только. Провела Ксения коронную лекцию — о Николае Островском. Слушали превосходно. Правда, едва сворачивала она на местные дела, лица скучнели. Возвращалась к Островскому — опять возникало внимание. Поискала, кому перепоручить кружок — некому тут было. И так — в половине кружков, которые разваливались, едва успев организоваться. Полное было ощущение: «хвост вытащишь — грива увязнет, гриву вытащишь — увязнет хвост».

— Ничего-ничего, — говорила, улыбаясь и поглаживая распрямляющими движениями юбку на коленях, Малахова. — Главное, не сдаваться.

Ясное дело, лягушке сдаваться нельзя, а все же — собьется ли от этих лихорадочных усилий молоко в масло?

— Ничего-ничего, — повторяла, окая, Малахова. — Обкатается, притрется.

Точно, как ее стихотворение на киносъемках: «Гони вперед — оно притрется». Теперь ей бы хотелось написать погрубее, поматернее:

— Но ведь должно, не может не быть в нашей работе какого-то решающего звена. Как в сельском хозяйстве сейчас кукуруза, — говорила она Малаховой.

— Ищите, — улыбалась Малахова.

Она-то сама нашла — хотя бы на первый случай, на первое время. Организовала и провела совещание передовых животноводов. На трибуну выходили люди с корявыми, натруженными руками и говорили от себя, без бумажки с казенными, написанными начальством словами:

— Одна Красавушка даст два литра, а другая ничего — а всё-о один литр среднее! Дело это?

— Мне шестьдесят лет — это еще только самый серёдыш!

В зале вспыхивал смех: серёдыш — это и серединка, и мотня. Ксения вспоминала попутно скоромную частушку:

— Самая серёдочка всей жизни, — продолжал веселый старик. — Крепка неделя средой, а жизнь половиной. Так что еще поработаем!

— Спасибо, что о нас, трудящих женщинах, вспомнили. Что много говорить? Разговорами наши дорогие люди, наша вся родина сыты не будут. Я надою в следующем году по две с половиной тыщи литров молока. Это я твердо говорю. А что сверх того если получится, то, я думаю, тоже не пропадет!

— Ой, я уж своими, деревенскими словами скажу, как умею, конечно. Вот и дождались спасибочка. Спасибо советской власти, не забывает нас… А как же? Нашим трудом, конечное дело! Спасибо нам сказали — это дорого! А работали, о спасибе не думали. Двадцать девять их телят! А вода далеко. Косточка на плече и до се болит, шишку натерла…

Дарили отрезы на платья, на пальто, награждали почетными грамотами. Малахова была так счастлива — значит, и она скучала по зримым результатам работы своей и зримым усилиям, хоть и предостерегала Ксению от детского этого стремления.

Вот и искала Ксения тоже какое-то решающее, пусть временное, зримое звено — искала в инструкциях, в книгах, в разговорах.

— Не знаю, в чем дело, а только не так, как сейчас, было, — вспоминал Смородин свое довоенное детство. — Какие ребята были — почти все и погибли: Витька Орляш, Женька Брусок, Герка Яблочков! Заведут на озере в войну играть — Озерища покажется мало, на Путятино озеро закатимся. Толпами туда ребята валят. Гора, что за больницей, до блеска укатана была — не столько на санках, сколько, извините за выражение, на собственных задницах катались. В глазах уже черно, а там все еще верещат. И учителя-то другие были. Физик — родимое пятно на глазу — тоже в войну погиб, уважали его здорово: кончатся уроки, все на лыжи, и — «Ребята, поехали!». Вот как было!