Наталья Суханова - Искус

— А сейчас что, меньше всего этого ребятам надо?

— Оно и сейчас катаются с больничной горки, — вставляла заворг Мария Ивановна.

— Пяток ребятишек катается — разве раньше то было?

— Какое-то место бы такое, — говорила задумчиво Ксения, — чтобы ребятишки туда валом валили.

— А знаете, Павловна, давайте каток организуем! Всего и делов-то — выбрать площадку да водой разом залить! Ребятишек из школы можно будет сорганизовать. Вы поручите это мне, Павловна. Хватит пожарникам спать — пускай на ребятишек своих поработают. У них уже небось и мотопомпа заржавела.

Однако пожарники уперлись. Существовал, оказывается, указ-декрет за подписью Ленина еще, запрещавший использовать пожарную мотопомпу не по прямому назначению. Смородин куда только ни бегал, куда ни звонил — и в исполком, и в милицию, и по областным инстанциям, — пожарники стояли на своем. Они до сих пор жили по декрету Ленина — и никто им был не указчик.

Николай из себя выходил:

— Ленинский декрет! Как, говорю, горел Бережок, — у вас какой декрет за подписью Ленина был, что три часа ни одной вашей машины возле не было? За тридцать километров, что ли, просим мы у вас эту помпу?.. Я нарочно подожгу чего-нибудь — посмотреть, как они своей помпой работают, ядрить их в корень!

Но отступать Смородин не собирался. У него вызрел план — добиться учений или, как они там называются, тренировок пожарников, в которых они бы по ходу дела залили каток:

— Ленинский декрет! Ни фига! Тренировки и по Ленинскому декрету полагаются!

Бегал до седьмого пота. Наконец забрезжило. Позвонил ему в великой тайне начальник пожарной охраны:

— Я тебе ничего говорить не буду, но завтра в шесть часов будь на месте.

На другой день в шесть часов в самом деле объявили пожарникам учебную тревогу — но выехала по учебной тревоге всего только одна помпа. Начальник бегал по полю, орал:

— Посажу негодяев! По тревоге не выехали! А будь здесь пожар — все бы сгорело?!

Пришлось объявить вторую учебную тревогу.

Но это уже без нее Смородин проворачивал. Ее срочно вызвали на Пленум обкома.

На Пленуме зашла речь о двухстах девяноста семи задолженниках по комсомольским взносам. Ксения даже удивилась: по всей областной организации — всего триста? Но ведь, наверное, и везде, как они в Озерищах, замазывали, как могли, натягивали, сводили до минимума отчетное число неплательщиков. Тут и Смородин был непреклонен:

— Лучше откуда хочешь натяни, Павловна, хоть из своей собственной зарплаты, но такой цифры не давай. Или сразу вместе с отчетом подавай заявление на увольнение. Только заранее знай: из райкома комсомола секретари уходят или на повышение, или с выговорами. Другого пути тут нет.

Первый областной секретарь очень распекал за неплательщиков свою паству:

— За этой цифрой — двести девяносто семь — почти триста, почти триста, товарищи, комсомольцев! Вы не видите живых людей, оторвавшихся от комсомола. Место, оставленное вами в их сердцах, займет враг, да, враг, как бы невинно он не выглядел. Красиво у нас тут товарищи говорят с трибуны, а кто будет выполнять эти решения, если вас не волнует факт отрыва от комсомола трехсот молодых людей?! Всё нипочем нам! Нам всё нипочем!

Ксения не выдержала, выступила, все перед ее глазами стояли ежихинские девчонки, сидевшие по шею в воде. Сказала, что не согласна с установкой, когда хоть лопни, а держи в комсомоле «мертвых душ». Если держать во что бы то ни стало, это больший урон для комсомола, чем исключение. Комсомолом не дорожат, если знают, что в комсомоле будут держать, что бы ни случилось, как бы они себя ни вели. Ну и, конечно, влетело ей по первое число за такое выступление. И оценки-то политической она не дает своим словам, и не видит за цифрой живых людей, с которыми нужно работать, и как у нее только совести хватает — наших, советских, пусть заблуждающихся людей называть «мертвыми душами».

Она что-то крикнула с места, ее оборвали. Плохое у нее было после этого пленума настроение. Малахова тоже не похвалила ее. «Дипломатом, — сказала она, — тоже нужно быть: правота правотой, а дело делом».

Не прошло и недели после ее возвращения с пленума, явился инструктор обкома — ознакомиться с их работой. Был он странный, этот инструктор. Раза два брала она его на собрания, давала ему слово. Он буровил нечто тягуче-шизофреническое:

— Для чего служит паровоз? Чтобы ездить туда и сюда, перевозя те или другие грузы… Молоко — это ведь не просто жидкость; это жидкость, имеющая жиры, микроэлементы и прочее и употребляемая человеком в пищу…

И при этом семенил: три мелких шажка в одну сторону, три — в другую.

Задержались они с ним как-то после работы, говорили о том, о сём, — математикой, оказалось, он увлекается.

— Математика не лжет, — несколько раз со значением сказал он. Глаза у него были хорошие, чистые — неприятен был поджимающийся, напряженный рот с опущенными углами. — Всё остальное лжет. Науки лгут. Историю делают государства, и правду делают государства.

Уж не провокатор ли?

Он смотрел на нее пытливо, напряженно семенил. Ей показалось, что он ее боится. Зачем тогда говорит? Может, не провокатор, а шпион, затесавшийся в аппарат?

Ходил он за ней буквально всюду — даже на танцы, в кино и в компанию — неудобно было не пригласить, но и тяготил он. И опять вел свои странные разговоры:

— Математика не лжет, потому что ей пока еще не нужно этого. Потому что лживая она даже и не нужна государству. А литература, история лгут. Даже биология лжет.

— И у нас? — провоцировала уже она — и для того, чтобы посмотреть на его реакцию, и потому, что ее раздражал этот капитулянт в математику.

— Я вообще говорю. А вы как думаете? — и смотрел на нее пристальными, чистыми глазами, и оттягивал углами вниз напряженный рот, и переступал — три шажка влево, три шажка вправо.

Уезжая, он признался ей, что не столько с общей проверкой приезжал, сколько проверить порочащее ее письмо.

— Что же вы сразу не сказали? Я бы даже к автору этого письма адресовала вас — к бывшей заведующей отделом школ и пионерских организаций.

— Но вы не беспокойтесь — вы совершенно чистый человек, — сказал даже растроганно странный инструктор, и Ксения подумала, что, наверное, он все-таки просто очень одинокий, очень тоскливый человечек.

С сентября Батов учился — после стольких-то лет перерыва. Учился сразу в десятом классе, пропустив девятый. Сказал: «Догоню».

— Голова трещит — ничего не понимаю, — весело жаловался он Ксении.

Вставал рано, как всегда — до работы полтора часа рабочим поездом. Работа тяжелая. А после работы — вечерняя школа. Домой уже ночью последним поездом приезжал. Виделись теперь редко, и Ксения была даже рада. Ведь и она уставала предельно — не от работы, а от замотанности, растерянности, неуспевания. Она уже и отдыхать-то могла только в кабинете. Там она иногда сидела расслабившись, ничего не делая, ни о чем не думая. Могла даже в книжку художественную заглянуть. Дома же было страшно, все казалось — что-то недоделано. Собственно, недоделано было все. Но пора бы уже привыкнуть. И не обо всем надо было думать — о чем-то главном. О том, чтобы просто понять — чем занят, что делаешь. А могла только спешить.