Наталья Суханова - Искус

Приехала Малахова, Ксения бросалась к ней.

— Ничего-о! — сказала Малахова, разглаживая место на столе. — Нужно браться за это дело и сплачивать вокруг него молодежь. Место отвоюем, а остальное пока собственными силами делать придется, добрый дядя не поможет.

И тут же изложила свои предложения, и были они куда как лучше и вернее, чем у Ксении со Смородиным. Как-то получилось, что Малахова уже не предлагает, а распоряжается, как и что нужно сделать. Ксения что-то мекнула раз-другой, но Малахова даже не дослушивала: отбрасывала одно, предлагала другое, намечала, к кому и как обращаться. Велела записывать, поторапливала. И не успела Ксения сообразить, примерить, как уже Малахова прихлопнула по столу рукой:

— Все понятно? Действуйте!

Ведь не отказалась, помогает, стоит за ними — шутка ли? — а приятно почему-то не было. Особенно неприятно вспоминалась совсем мимолетная — но свысока — улыбка Малаховой в ответ на какое-то предложение Ксении. Как ни пыталась отойти от этого, а всё саднило, всё само собой перебирались памятью — слова, интонации Малаховой. Не зависть ли в ней говорила? Немолодая, не такая уж и глубокая, хотя и умная, и даже изящная, женщина, быстрее и правильнее, четче соображала, чем она, претендующая на ум и глубину! Но даже если и зависть, есть же что-то еще, что почти уничтожило ее энергию, энтузиазм? Что-то было в Малаховой от «вдохновителя и организатора побед». А Ксения не хотела, чтобы ее вдохновляли и организовывали. Две ночи она почти сплошь проговорила мысленно с Александрой Авдеевной. А на третий или четвертый день отправилась к ней — выговорить все надуманное.

Столкнулась с Малаховой в дверях, та извинилась, попросила ее подождать. Ксения сидела одна в кабинете, рассеянно смотрела, как вздрагивает за окном хвоя сосен. Почти не выпрямляясь гнулись ветви и ствол дерева, смутный гул ветра доносился из-за плотных, двойных оконных рам. Она вдруг вспомнила, ощутила, какой это ветер: не легковесный и порывистый, а тяжелый, плотный, мощный, влажный. Этой же влагой тяжелеют сизые тучи. Наступает весна. После она рассыплется солнечными зайчиками, веселым журчаньем, дремотной капелью, оглушительным чириканьем, позже весна будет улыбчива и легка. Но приходит она плотным упорством, тяжелым золотом тревожной силы.

— Ну так что? — входя, весело сказала Малахова.

Тут же зазвонил телефон, и Малахова сняла трубку и, придерживая другую, тоже уже звенящую, во что-то вникала, поддакивала. Продолжая поддакивать, снимала другую трубку, просила подождать.

— Председатель исполкома говорит, секретарь райкома говорит — чего тебе еще нужно? — убеждала она кого-то. — Да отвечать в первую голову не ты будешь, а мы… Да! Да!.. Хорошо.

— Здравствуй, Василий Терентьевич, — говорила она уже по другому телефону, — как дела на участке?.. Так, а с машинами как?.. Ладно. Ты вот давай завтра заходи сюда пораньше, дело к тебе есть.

И тут же, извинившись перед Ксенией, попросила девочек-телефонисток соединить с исполкомом:

— Приветствую. Ты что там путаешь? Нужно же смотреть все-таки, когда бумагу подписываешь. А то и получается, что сверху планируешь исполкомы сельсоветов… Дай ты им самим решить, что им нужнее! Вот так!

При этом, при малейшей паузе, Малахова не забывала улыбнуться Ксении. Она звонила. Едва клала трубку, к ней звонили. В двери заглядывали. Технический секретарь, пока она просила телефонисток еще с кем-то ее соединить, подсунула ей на подпись бумагу. «Чего это?» — невинно спросила Малахова, балуясь. Та объяснила. И Малахова, прижав локтем бумагу, расписалась.

И когда, наконец, раздвинула немножко место во времени и стала расспрашивать Ксению, что да как у них со стадионом, стыдно уже было говорить о своих терзаниях по поводу того, у кого какое место в этом деле, да уже вроде и не саднило, и Ксения, стараясь говорить покороче и четко, рассказала, где у них еще затор. И тут же Малахова включилась, кое-что посоветовала, кое-куда позвонила. И, выходя из кабинета, Ксения уже только как-то издали услышала плотный гул весеннего ветра за окном, уже вся была в делах, заботах и планах.

Многое бы дала Ксения, чтобы узнать, что за отношения у Батова с его студенточкой Светланой.

Как-то, еще на студенческих каникулах, стояли они с Сашей в очереди за билетами в кино. Батов со своей Светланой тоже явился. Заботливо оставив барышню в стороне, Батов полез без очереди.

— Здесь, между прочим, люди стоят, — прохрипел Саша.

— Разве? — хохотнул Батов. — А я и не заметил.

За один такой ответ дают пощечину, — думала Ксения. Все вокруг одно твердили: «Мы же тебе говорили! Что с Батова возьмешь!». Батова еще никто не бросал, говорили ей.

А ее ведь, здесь уже, на глазах у озерищенцев, бросил Виктор.

Хорошо хоть был у нее теперь преданный Саша. Можно было показывать его письма, в которых спрашивал он ее, куда проситься при распределении. На Дальний Восток, — хотелось ей сказать, когда-то она уже собиралась туда. «Сяду я на корабль трехмачтовый и покину родимый предел, поищу я судьбы себе новой». Большая земля — там, в Сибири, весенний ветер идет там еще плотнее, в нем еще больше скрытой исаакиевской мощи. Но писала, что не надо ориентироваться на нее, она еще не решила насчет замужества, потому что не знает, любит ли его. Но она знала, что не любит его. Не знала только, насколько это плохо или хорошо в браке.

Полинкин возлюбленный, Валентин, студент последнего курса техвуза, приехал на побывку только теперь, когда другие студенты разъехались. Уезжал он в воскресенье, вечером, а собрались провожать его еще днем. Оказался здесь и Батов, давний приятель Валентина.

— А мы думали, вожди комсомольские уже забыли рядовых своих знакомых, — весело встретил ее Валька.

— Дурачинка ты, — ласково откликнулась Ксения, не выпуская его руки, потому что сзади Валентина стоял, широко улыбаясь, Батов.

— Здоровеньки булы! — сказал он, протягивая Ксении руку.

— С подлецами не здороваюсь.

— Валька, поздравь меня с повышением: ты еще только дурачина, а я уже подлец! — расхохотался Батов и, обхватив, закрутил Полинку.

— Убери лапы! — полусердито крикнула Полинка из солидарности с Ксенией.

— Аты-баты, что за лапы! Аты-баты, что за Батов!

Батов и за столом все время задевал Ксению. А едва за столом поредело, оказался рядом.

— Как же ты бросила меня, Сенька? — упрекнул он.

Ксения встала и вышла в соседнюю комнату. Но уходить — не уходила. Батов не сводил с нее глаз. Ходил за ней как привязанный. Их явно оставляли вдвоем.

— Батов, может, довольно актерствовать? Если тебе надо говорить, говори.

Вместо ответа он упал на колени, схватил ее руки, целовал их. Ей показалось — он смеется, но руки стали мокрыми — Батов плакал.