Наталья Суханова - Искус

— Ну что же ты наделал, Батов? — сказала Ксения, с трудом отрывая его тяжелую голову от своих коленей.

— У меня тоже есть гордость.

— Тогда зачем ты здесь?

— К черту гордость! — и смеялся, и плакал Батов.

В комнату заглянула Полинка и, испуганная, скрылась.

— Встань, не пугай людей.

— К черту людей!

Они целовались, и Ксения не знала, что ей теперь делать с Сашей.

Но идиллия была буквально минутной. Сначала Батов стал угрюм, потом, уже на вокзале, просто исчез. Она думала, он пошел что-нибудь купить, но он больше не показался. Проводив Виталия, они с Полинкой пошли к ней и выпили как следует.

— Батов — сумасшедший идиот! — говорила Полинка.

— Но меня он больше на свои штучки не купит! — твердила Ксения.

Ей и в Батове-то было не разобраться, а она пыталась в коротком разговоре вникнуть в души тех, кто приходил к ним за комсомольским билетом. Каждое бюро они принимали в комсомол. И ежедневно шел обмен комсомольских билетов. Ее потрясал постоянный ответ:

— Мать?

— В колхозе.

— Отец?

— На фронте погиб.

В деревнях пели женщины:

Как надсаживались голосами и сердцами эти раньше времени постаревшие женщины:

надорвался бабий голос. А другой торопился свое высказать:

Тетка Маня тоже пела:

Это ж пехота была — мужики из деревень. Они на себя главную тяжесть приняли. И эти женщины. Главную тяжесть.

Старалась Ксения на обмене билетов всякими-разными вопросами расшевелить, от души ниточку протянуть. Не всегда удавалось. Но кроме слов были же еще лица. И вглядываться в них, угадывать души было почему-то невероятно важно. Настолько, что она ревновала к другим райкомовцам, если сама не успевала и разговаривали они. Ревновала и беспокоилась, что не так сделают, не спросят толком. И, видимо, верно беспокоилась. Катя этих бесед откровенно избегала:

— Говори с ними сама, Павловна. Я как дура сижу, не знаю, что говорить.

Ксения устраивала инструктажи:

— Обо всем говорите. Что они думают о жизни и смерти, о боге и коммунизме, о колхозах и комсомоле, о мироздании и судьбе.

— Ой, уж это вы сами!

— Катя, ну ты же знаешь сельское хозяйство. Спрашивай их о делах в колхозе, на фермах, о клубах, о любви, о вечеринках, о парнях, о девчонках. Тут такой случай подвалил — мы же будем знать теперь людей по организациям. И они нас. Общими беседами всего не сделаешь — нужно с людьми по отдельности говорить.

На этих беседах подобрала Ксения в аппарат двух инструкторов. В Борисе Панкове, только что демобилизовавшемся из армии, понравился ей чистый взгляд, способность задумываться, задаваться вопросами, хорошая речь, опыт комсомольской работы в армии. В Тоне Паниной, фельдшере из Ям — открытость, энергичность. Тоня согласилась сразу. Борис попросил время подумать — но тоже согласился, подумав. Смородина уже забрали от них — ведать кружками и самодеятельностью в клубе.

Так и шел этот человеческий поток через райком, через Ксению. Интересно было. Разные люди. Очень уставала Ксения. Но хуже того — всё больше была недовольна собой. Не было чего-то в ее уме и сердце, чтобы понять этих людей в их связи между собой, чтобы хорошести их и недостатки не торчали у каждого по отдельности, а были неразрывными кусками единого мира, единой жизни. Этим мучилась она ночами, просыпаясь от какой-то надсады — не то усталости, не то неспособности быть нужной делу и людям.

Приходил дядя Митрий, бормотал пьяно:

— А пить буду и гулять буду, а суждено мне помереть нехорошей смертью.

Ехали они с Полинкой в Судогду рабочим поездом. У Ксении было собрание, у Полинки ее исполнительные листы. Но о делах думалось туго. Деревья за окном стояли по колено в воде, еще льдистой по кромке — и все это сверкало немыслимо.

И в Судогде шла она по улице, опуская глаза от ослепительного света, от блеска неба — свет этот, вызывая восторженное сердцебиение, тут же и в дремоту вгонял.

В помещениях еще топили, было вдвойне жарко — от печек и от окон. После помещений улица изумляла неожиданным холодом. И так же неожиданно на солнце быстро становилось жарко. Пахло весною. Забытый этот запах ошеломлял — и опять вгонял в дрему. Словно весна и сердце силились и не могли стать абсолютною радостью.

Полинка без умолку говорила о Валентине, о своей любви и сомнениях. Ксении при этом полагалось бы говорить и скучать о Саше. Но она тосковала по Батову — с его обрушиванием на колени, с его смеющимся, в слезах, лицом.

В ожидании собрания смотрела она книги в библиотеке. Наткнулась на потрепанный том Стендаля. В десятом классе Ксения увлекалась им, но с тех пор почти начисто забыла. На проводах Валентина Батов задал какой-то вопрос о Стендале, она не смогла ответить, ей показалось, ему это доставило удовольствие. Собрание прервало ее чтение, и она попросила книгу на ночь.

Она думала только поглядеть, но Жюльен Сорель опять напомнил ей Виктора — невысокий, неброский, бледный, горячий и холодный, честолюбивый и… Было какое-то «и», ей не совсем понятное: будто бы и сам Виктор порой не понимал, зачем ему его честолюбивые устремления, словно не только над ней, но и над собою он подшучивал. Кто знает, будь она не так опоясана пылающим кругом любви, возможно, они были бы вместе. Но она вся была здесь, где он был прежде всего честолюбив, а она прежде всего любила. И кто знает, не была ли ее любовь сродни его честолюбию? Она читала дальше, и ревность пробуждалась в ней — ревность к госпоже де Реналь и Матильде, ибо она сознавала, что в ней нет ни щедрости госпожи де Реналь, ни блестящей надменности Матильды. Она была просто занудой, девица Ксения Крутских. Виктору-Жульену не пара. Пара Батову, но и ему с ней было плохо. С ней никому хорошо не было. Виктор сам ее бросил, но Батова она потеряла уже по своей вине. Так дочитала она до того места, где Жюльен Сорель начинает следовать советам князя Коразова.

— Господи, Батов читал это! — сказала она вскоре, невольно вслух.

«У меня тоже есть гордость» — та же фраза! Она не могла усидеть, она встала и прижалась лбом к холодному стеклу окна. Так что же дальше обязан согласно Коразовским наставлением делать Батов-Жюльен? Снобу Виктору и в голову бы не пришло взять в наставники книгу! Сподобиться на такое мог только Батов! В отчаянье!